<<
>>

§ 4. Вторичность конструкцииnomine alieno possidere

В феномене дружбы мы увидели ту социальную форму, посред­ством которой индивид преодолевает зависимость от семейной группы и становится автономной единицей. Структурное соответст­вие этой связи положению сторон в сделке fiducia показывает, что различение fiducia cum amico от fiducia cum creditore вторично.

Первоначальное единство сделки согласуется с универсальной дей­ственностью usureceptio как формы возвращения вещи, ставшей объектом либрального соглашения, в familia. Само это различение является результатом аналитического приложения классической систематики реальных контрактов к универсальной по функции форме, результатом переноса развитой контрактной системы в син- кретичную древность. Оно отражает дифференциацию положения сторон реального соглашения по отношению к вещи на владение и держание, пришедшую в предклассическую эпоху на смену арха­ической конструкции единства лиц контрагентов.

Естественное в ситуации всеобщей поглощенности отдельной личности семейным микромиром слияние социальных ролей участ­ников реального соглашения выражает зависимость человека от вещи, когда «невладение» собой ограничивает полноту и исключи­тельность господства над вещью. В сфере отношений непосредст­венной принадлежности вещи — владения — дифференциация лиц на самовластных (personae sui iuris) и подвластных (alieni iuris) становится более наглядной в соответствии с указанной амбива­лентностью самой конструкции принадлежности. Potestas в плане семейного общежития указывает более на членство, принадлеж­ность, нежели на подвластность, воспроизводя ту же идею. Под­властные не владеют даже темн вещами, которые выделены им в пекулий (res peculiaris), но лишь осуществляют держание, D. 41, 2, 49, 1; Рар., 2 def.:

Qui in aliena potestate sunt rem peculiarem tenere possunt, habere possidere non possunt.

Те, кто пребывает во власти другого, могут держать вещь на правах пекулия, но не могут иметь ее в собственности или владеть ею[360].

Техническое выражение «habere possidere» объединяет владе­ние и собственность по одному основанию, указывая на potestas как на концептуальный источник[361]. Многомерность идеи принадлежно­сти с развитием прагматического взгляда на явление сводится к владению, что искажает первичный взгляд. D. 50, 17, 118: Ulp., 12 ad ed.:

Qui in servitute est, usucapere Кто находится в рабстве, не

non potest: nam cum possidea- может приобретать по давно-

tur, possidere non videtur. сти: ведь не считается способ­

ным владеть тот, кем владеют.

М. Лаурия строит на этом тексте (ошибочно добавляя к нему некоторые другие) концепцию, по которой владение через подвла­стных основано на владении самими подвластными, что может быть верно только в отношении рабов. Обостряя проблему соотно­шения potestas и possessio, Гай пишет (Gai., 2, 90):

Per eas vero personas, quas in manu mancipiove habemus, pro- prietas quidem adquiritur nobis ex omnibus causis, sicut per eos qui in potestate nostra sunt; an autem possessio adquiratur, qu- aeri solet, quia ipsas non possi­demus.

Через тех же лиц, которых мы имеем в manus и в mancipium, собственность приобретается нами по любому основанию так же, как и через тех, кто состоит в нашей власти; но следует спросить, приобретает­ся ли нами и владение, раз са­мими ими мы не владеем.

Такая постановка вопроса создает впечатление, будто приобре­тение владения через лиц in potestate основано на владении этими лицами. Противопоставление следует признать неудачным[362], но и в таком виде текст Гая не может служить доказательством владе­ния подвластными одной категории в противоположность другим[363]. Такой же вопрос юрист ставит рассуждая о приобретении по дав­ности через раба, на которого имеется узуфрукт, т. е. когда самим рабом приобретатель не владеет (Gai,, 2, 94). Как бы отвечая Гаю, век спустя Павел укажет (D. 41, 2, 1,8: Paul., 54 ad ed.):

Per eum, in quo usum fructum Мы можем владеть через того

habemus, possidere possumus, sicut ex operis suis adquirere nobis solet: nec ad rem perti­net, quod ipsum non posside­mus: nam nec filium.

(раба), в отношении которого мы имеем узуфрукт, так же как мы обычно приобретаем созданное его трудом; и не имеет отношение к делу, что им самим мы не владеем: ибо (не владеем) и подвластным сы­ном.

Вопрос о владении рабом связан с наличием poiestas на него. В отношении лиц in potestate такой вопрос у Гая не возникает (поэтому и противоречия между текстами нет: «nam пес filium»

Павла развивает, а не нарушает логику Гая). Очевидно, что кате­гория лиц «quas in manu mancipiove habemus» противопоставлена подвластным (свободным и рабам) в целом и относится к ман- ципированным, в том числе и к женщинам, совершившим фидуци­арную coemptio. Рассуждение Гая опирается на концептуальное единство potestas и possessio, которое согласуется с предложенной выше интерпретацией. Эта логика представлена и в тексте Ульпиа­на (D. 41,2, 4: Ulp., 67 aded.):

Quidquid filius peculiari nomi­ne adprehenderit, id statim pa­ter eius possidet, quamvis igno- ret in sua potestate filium. am- plius etiam si filius ab alio tam­quam servus possideatur, idem erit probandum.

Что бы подвластный сын ни приобрел себе в пекулий, этим сразу же завладевает его до­мовладыка, хотя бы он не знал, что сын пребывает в его власти; более того, если сыном как рабом владеет другой, сле­дует одобрить то же самое.

Здесь potestas отрицает possessio на субъекта как основание приобретения через него владения другим лицом. Принимая во внимание гипотезу владения сыном (как рабом) другим домовла­дыкой (что, очевидно, относится к состоянию in mancipio =servo- rum loco), Ульпиан демонстрирует зависимость логики своего рас­суждения от устойчивого сближения концептов potestas и posses­sio, но в институциональном плане противопоставляет эти формы принадлежности.

Изучение порядка приобретения владения малолетним и безум­ным позволит установить, какой аспект potestas определяет спо­собность лица владеть: статический (собственно potestas, patria po­testas ) или динамический (auctoritas, способность к распоряже­нию).

D. 41, 2, 1, 3: Paul., 54 ad ed.:

Furiosus, et pupillus sine tuto­ris autoritate, non potest incipe- re possidere, quia affectionem tenendi non habent, licet maxi- me corpore suo rem contingant, sicuti si quis dormienti aliquid in manu ponat. sed pupillus tu- tore auctore incipiet possidere. Ofilius quidem et Nerva filius etiam sine tutoris auctoritate possidere incipere posse pupil- lum aiunt: earn enim rem facti, non iuris esse; quae sententia recipi potest, si eius aetatis sint, it intellectum capiant.

Безумный, как и малолетний без одобрения опекуна, не мо­жет начать владеть, поскольку у него отсутствует желание об­ладать, хотя бы они вполне осуществляли телесный кон­такт с вещью, — как если бы кто-то вложил что-нибудь в руку спящему. Но малолетний с согласия опекуна начинает владеть. Впрочем, Офилий и Нерва-сын говорят, что мало­летний может начать владеть и без одобрения опекуна: ведь это фактическое, а не правовое отношение; с этим мнением можно согласиться, если они достигли того возраста, когда имеют разум.

Переход числа сказуемого из единственного («поп potest») во множественное («поп habent, continuant»), а также несоответствие между множеством субъектов (furiosus и pupillus) и единственным числом соответствующего глагола в формулировке основной сен­тенции («поп potest incipere possidere») вызвали закономерные по­дозрения в аутентичности текста[364]. Скепсис критиков усугублялся тем, что термин «pupillus», по распространенному мнению, должен был сам по себе указывать на малолетнего «infantia maior» (стар­ше младенческого возраста), так как для указания на младенца существовал термин «infans». Предполагалось, что обобщающее значение термин «pupillus» получил только в эпоху Юстиниана. Отсюда уверенность в том, что упоминания в тексте малолетнего интерполированы[365]. Но уже П. Бонфанте показал, что при таком понимании обращение к мнению Офилия и Нервы теряет смысл[366].

Для правильного понимания текста[367] необходимо иметь в виду подобие infans с furiosus[368], которого отличает отсутствие intellec- tum — юридически значимого волевого момента личности.

Обсуж­дается дееспособность специфической группы субъектов, и моделью ее выступает безумный (furiosus). Упоминание спящего вполне вписывается в этот ряд. D. 40, 16, 209; Florent., 8 inst.;

«Coram Titio» aliquid facere Если приказано что-то сделать

«на глазах Тиция», то считает­ся, что это сделано в присутст­вии (Тиция), только если тот пребывает в сознании; так, ес­ли он безумный, или младенец, или спит, не считается, что это сделано у него на глазах.

iussus non videtur praesenfe eo fecisse, nisi is intellegat: itaque si furiosus aut infans aut dor- miat, non videtur coram eo fe­cisse.

Текст Флорентина не единственный, в котором фигура спящего выступает в качестве модели лица, осуществляющего неосознанное держание вещи, прикосновение76.

«Pupillus», упоминаемый в начале текста Павла, является лишь дополнительной фигурой, подтверждающей правило, которое фор­мулируется для всей группы на модельном примере безумного. Поэтому вполне допустимо единственное число формы сказуемого. Б дальнейшей аргументации фигура малолетнего оказывается уже не простой иллюстрацией, а одним из вариантов, конкретным во­площением общего и абстрактного правила. Важно, что в этой функции «pupillus» указывает на infans, а не на несовершеннолет­него вообще[369]. В соответствии с этим и понятие «furiosus», теряя свою абстрактность, раскрывается с качественной стороны: безум­ный неспособен на affectio (на необходимое проявление воли к то­му, чтобы начать владеть). Становится уместным введение другой конкретной фигуры спящего — «dormiens». Сходная логика и та­кой же переход числа глаголов представлены в тексте «Институ­ций» Гая (очевидно, свободном от интерполяций), где устанавли­вается подобие infans и furiosus по негативному отношению к intel­

lectum, как и у Павла.

Сак, 3, 109:

Nam infans et qui infanti pro- ximus est non multum a furioso difert, quia huius aetatis pupil- li nullum intellectum habent...

D. 41, 2, 32, 2: Paul., 15 ad Sab.: Infans possidere recte potest, si tutore auctore coepit, nam iudi­cium infantis suppletur auctori- tale tutoris: utilitatis enim cau­sa hoc receptum est, nam alio- quin nullus sensus est infantis accipiendi possessionem, pupil­lus tamen etiam sine tutoris auctoritate possessionem nanci- sci potest, item infans peculiari nomine per servum possidere potest.

Ведь младенец и тот, кто бли­зок к этому возрасту, немно­гим отличаются от безумного, поскольку малолетние этого возраста не имеют разума...

Младенец может правильно владеть, если он начал владе­ние с одобрения опекуна, ибо суждение младенца воспол­няется одобрением опекуна: ведь это принято для удобства, поскольку в противном случае приобретение владения мла­денцем предстает бессмысли­цей. Малолетний же может приобретать владение и без одобрения опекуна. И младе­нец может владеть через раба посредством пекулия.

Здесь различение infans и pupillus как разных стадий несовер­шеннолетия явно выражено. Текст проясняет и роль auctoritas tu­toris. Infans не может вступить во владение из-за дефицита воле­вого момента личности. Возможность начать владеть через раба, располагающего пекулием, показывает, что и опекун лишь воспол­няет недостаток дееспособности, а вовсе не реализует «vis ас ро- testas in caput Hberi» (силу и власть над свободным лицом), как. при отчуждении res mancipi малолетнего. Отношение реализуется помимо распорядительных полномочий, зависящих от объема пра­воспособности. Это ограничение проблемы проявляется и в следу­ющем тексте, где обсуждается приобретение владения через под­властного малолетнего (D. 41, 2, 1, 11: Paul., 54 ad ed.):

Quod si impuberem miseris ad Поскольку если ты введешь во possidendum, incipies posside- владение несовершеннолетне- ге, sicut pupillus, maxime tuto- го, то начнешь владеть, так же re auctore, adquirit possessio- как малолетний, особенно с пет. одобрения опекуна, приобре­

тает владение.

Способность pupillus вступать во владение tutore auctore («іпа- хіте» — преимущественно — показывает, что в данном случае, как и в D. 41, 2, 1, 3, «pupillus» относится ко всем категориям не­совершеннолетних) и возможность начать владеть через несовер­шеннолетнего подвластного поставлены в один ряд, что сводит про­блему к фактической способности лица осуществлять осознанной держание. Владение оказывается отнесенным к той сфере правоот­ношений, где индивидуальная способность к распоряжению ирре* левантна. D. 41, 3, 4, 2: Paul., 54 ad ed.:

Pupillus si tutore auctore coe- perit possidere, usucapit: si non tutore auctore possideal el ani­mum possidendi habeat, dice- mus posse eum usucapere.

Если малолетний начнет вла­деть с одобрения опекуна, ой приобретает по давности; если он владеет без одобрения опе­куна и имеет намерение вла­деть, мы говорим, что он мо­жет приобретать по давности.

Здесь различаются «pupillus», способный иметь an:mus possi­dendi, и «pupillus», который может начать владеть только tutore auctore, т. е. infans. Хрестоматийное уподобление малолетнего бе­зумному00 также говорит о том, что необходимость auctoritas tuto­ris для приобретения владения связана не с недееспособностью этих лиц, а с особенностью их психологического состояния.

Gai., Inst., З, 109:

Sed quod diximus de puplllo, utique de eo verum est, qui iam aliquem intellectum habet. Nam infans et qui infanti proximus est non multum a fuiioso dif­fer!, quia huius aetatis pupilli nullum intellectum habent, sed in his pupillis per utilitatem be- nignior iuris interpretatio facta est.

Cp • D 44, 7, 1, 12—13: Gai., 2 aur.;

Но то, что мы говорим о ма­лолетнем, верно во всяком слу­чае в отношении того, кто уже имеет какой-либо разум. Ибо младенец и тот, кто близок к младенцу, немногим отличают­ся от безумного, поскольку малолетние этого возраста не имеют разума, но в отношении этих малолетних для удобства принята более благосклонная интерпретация.

D 46, 6, 6: Gai, 27 ad ed. prov.

D, 50, 17, 5: Paul., 2 ad Sab.:

In negotiis contrahendi alia ca­usa habita est furiosorum, alia eorum qui fari possunt, quamvis actum rei non intellegerent: nam furiosus nullum negotium contrahere potest, pupillus om­nia tutore auctore potest.

В отношении заключения сде­лок одно основание принято для безумных, другое — для тех, кто может говорить, хотя бы они не понимали совершае­мого дела: ведь безумный не может заключить никакой сделки, малолетний с одобре­ния опекуна может заключить любую.

Роль опекуна в этом случае сводится к восполнению психоло­гических дефектов опекаемого: auctoritatis interpositio здесь не служит восполнению дееспособности, поскольку не этот недостаток имеет значение для приобретения владения. Такое заключение соответствует мнению Офилия и Нервы о возможности малолетне­го приобретать владение и без auctoritas tutoris Они исходят из того, что владение является скорее фактическим, чем правовым отношением: «...earn enim rem facti, non iuris esse» (D. 41, 2, 1, 3). С этим мнением согласуется и решение Лабеона, ученика Офилия и учителя Нервы-сына (D. 43, 26, 22, 1: Venul., 3 interd.):

Si pupillus sine tutoris auctori­tate precario rogaverit, Labeo ait habere eum precariam pos­sessionem et hoc interdicto te­neri. nam quo magis naturaliter possideretur, nullum locum esse tutoris auctoritati; recteque dici «quod precario babes», quia quod possideat ex ea causa pos­sideat ex qua rogaverit: nihil- que novi per praetorem consti- tuendum, quoniam sive habeat rem, officio iudicis teneretur, sive non habeat, non teneatur.

Если малолетний испросит прекарное владение без одоб­рения опекуна, Лабеон гово­рит, что он получает прекарное владение и защищен этим ин­тердиктом. Ибо чем ближе владение к естественному, тем меньше места для одобрения опекуна; и правильно говорит­ся «поскольку обладаешь пре- карно», раз тем, чем он владеет, он владеет на том основании, по которому испросил: и пре­тор не должен устанавливать ничего нового, так как если он имеет вещь, то он отвечает по суду, если нет, то не отвечает.

Лабеон утверждает, что обычная редакция интердикта «de pre­cario» годится и в отношении малолетнего, поскольку для оценки юридической ситуации pupillus следует исходить из объективного факта наличия конкретной causa possessions, на которой основано приобретение («recteque... rogaverit»)[370].

Стремление Тондо[371] увидеть и в этом тексте обобщающее зна­чение у слова «pupillus», будто отсутствие необходимости в aucto-

ritas tutoris может указывать на безразличие к волевому моменту отношения вообще, неоправданно, поскольку само прекарное вла­дение невозможно без целенаправленной просьбы со стороны бу­дущего владельца, которая эксплицитно упоминается Лабеоном. Все рассуждение юриста строится на посылке, что такая просьба состоялась, но не сопровождалась auctoritatis interpositio. Юрист как бы говорит: несмотря на то что у него есть tutor, владельцем будет он сам, поскольку он сам испросил прекарий.

В качестве основания допущения приобретения прекарного вла­дения малолетним Лабеон называет тот факт, что прекарий «magis naturaliter possidetur». Очевидно, эти слова не относятся к взгляду Лабеона на possesio как на res facti (D. 41, 2, 1, рг.: Paul., 54 ad ed.):

Possessio appellata est, ut et Labeo ait, a sedibus quasi po- sitio, quia naturaliter tenetur ab eo qui ei insistit, quam Graeci xaTO%-qv dicunt.

Владение получило название (и это говорит Лабеон) от ме­стонахождения, подобно поло­жению, поскольку оно естест­венным образом удерживалось тем, кто там поселился, то что греки называют xostoxtiv.

«Nam quo magis naturaliter possideretur...» как основание не­обязательности auctoritas tutoris при приобретении прекарного владения малолетним относится не к специфике causa[372] и не к по­ниманию владения как res facti, а к специфике правового положе­ния малолетнего в результате сделки, которое не вступает в проти­воречие с общепризнанными ограничениями дееспособности этой категории лиц. Малолетний не может ухудшить свое положение без auctoritas опекуна. В данном случае «naturaliter possidere» являет­ся основанием, по которому возможность ухудшения позиции вла­дельца исключена.

В отношении улучшения или ухудшения позиции малолетнего в случае приобретения владения следует различать два момента. Уплата должного малолетнему невозможна без участия опекуна, потому что принятие уплаты означает прекращение требования на стороне опекаемого[373]. Принятие владения, подверженного восста­новлению, влечет ответственность владельца за возможный dolus (умышленное повреждение вещи) и потому также может воспри­ниматься как ухудшение правовой позиции. Однако известно, и это установлено самим Лабеоном (D. 4, З, 13, 1), что малолетний не может совершить dolus. Логично интерпретировать его слова о возможности сохранить формулу интердикта «de precario» в обычном виде как указание на озабоченность именно вопросом ухудшения позиции малолетнего. Итак, прекарное владение вос­принимается обычно как невыгодное, и потому возможно сомне­ние в его допустимости без auctoritas tutoris. Сам факт аргумента­ции Лабеона по вопросу о приобретении малолетним прекария по­казывает, что этот казус рассматривался им как особый и потому вызвал сомнения: по общему правилу Лабеон признавал обяза­тельность auctoritas опекуна для приобретения владения малолет­ним. Слово «naturaliter», которое и выражает особенность прекар- ного владения, следует понимать как противопоставление этого владения — possessio civilis, а именно — possessio ad usucapionem (ср. D. 41, 3, 4, 2), «Naturaliter possidere» оказывается за рамками проблемы, которая может возникнуть только в отношении posses­sio civilis.

Решение вопроса зависит от интерпретации фразы «quia quod' possideat ex ea causa, possideat ex qua rogaverit». Невозможность изменить causa possessionis должна быть для Лабеона и его ауди­тории вне сомнения, поэтому это рассуждение должно зависеть от допущения ограниченных возможностей малолетнего испрашивать прекарное владение (precario rogare). Объективный характер cau­sa, который служит Лабеону основанием для решения о пассивном управомочении pupillus на интердикт «de precario», в данном слу­чае относится не к res facti, а к res tur is: специфическому правоот­ношению, имеющему особую защиту. Юрист рассуждает именно о достаточности воли малолетнего для того, чтобы определить стандартную конструкцию прекарного владения: «quia quod pos­sideat ex ea causa possideat ex qua rogaverit».

Особенность малолетнего состоит в том, что его юридически значимая роль замещается другим лицом — опекуном и потому для него затруднительно вступать в отношения, которые предпо­лагают сходную конструкцию поглощения одним контрагентом юридической роли другого (например, прекарий)[374]. Малолетний —

даже при наличии волевого начала личности — оказывается де­фектным с такой неожиданной точки зрения. Но поскольку конст­рукция прекарного владения нарушает логику ius civile, то эта превентивная поглощенность индивидуальной persona не должна считаться помехой, рассуждает Лабеон. В данном случае факт прошения (rogatio) — это все, что требуется от другого контра­гента, и малолетний может сам вполне считаться прекаристой, не прибегая для создания этого отношения к помощи опекуна, не пря­чась за его спину.

Лицо, не обладающее достаточной индивидуальной волевой ос­новой и нуждающееся в соответствующем представителе, не яв­ляется вполне индивидом и не может ни начать, ни прекратить владеть. При этом для лица, обладающего полной правоспособ­ностью, — домовладыки — волевой момент при владении через другое лицо, допустимом и на стороне незнающего, и на стороне младенца (D. 41, 2, 32, 2), оказывается иррелевантным для пра­вильного приобретения владения. Так, безумный сохраняет нача­тое владение, хотя и не может начать владеть. Эта же конструк­ция прилагается к ситуации, когда владение и держание разделе­ны. D. 41, 2, 9: Gai., 25 ad ed. prov.:

Generaliter quisquh omnino no­stro nomine sit in possessione, veluti procurator hospes ami­cus, nos possidere videmus.

Вообще, кто бы ни находился во владении полностью от на­шего имени, например проку­ратор, гость, друг, считается, что владеем мы.

Владение от чужого имени делает друга лицом, чья самость иг­норируется, будто поглощенная другим. Этот эффект искажает взаимность как основание дружеской связи и предполагает извест­ный акцент на одном из полюсов отношения по основанию принад­лежности вещи, предмета соглашения. Присутствие воли друга в вещи воспринимается как продолжение воли ее известного хозяи­на, будто его исключительность не только не нарушается, но и во­площается в таком присутствии («nos possidere videmus»). Отри­цается сам факт соглашения по поводу вещи, различающего кон­трагентов друг от друга. Если первоначально воли сторон согла­совывались на уровне auctoritas, поскольку каждый из участников реального соглашения сам пребывал в potestas своего семейства как автономного центра, то теперь с концентрацией идеи автоно- номии в лице домовладыки — persona sui iuris (suae potestatis)— безразличие auctoritas для конструкции владения приводит к отка­зу от учета воли контрагента в отношении вещи.

Вместе с тем эгоцентризм такого видения отношения отводит субъекту преобладающую роль в системе «лицо — вещь», указы­вая на индивидуалистическое основание зависимости держателя от владельца. Конструкция владения на чужое имя преодолевает публичный подход к отношениям принадлежности, при котором и вещь, и индивид являются однопорядковыми объектами управле­ния. Девальвирующий личность эффект защиты владения как фак-

та здесь оборачивается гиперболизированным вниманием к воле владельца, которая может быть приписана и другому лицу.

Различение держания и владения выражает выход индивида из-под опеки публичной сферы на той стадии в развитии индивиду­ализма, когда отдельная водящая личность стала восприниматься как центральная социальная фигура, а стереотипы индивидуаль­ного мировосприятия господствовать в правосознании. Ограничен­ность этого подхода — отрицание воли держателя (за которым не признается не только намерение иметь вещь, но даже намерение обладать ею для другого), связанное со слабым вниманием к воле­вому аспекту отношения принадлежности[375], — указывает на обре­мененность правосознания схемой абстрактной принадлежности, унаследованной от предшествующей эпохи (famitia) и соответст­вующей новой идее личного властвования (potestas), в зависи­мость от которой ставится сама способность владеть.

Перейдем теперь к позитивному аспекту проблемы избиратель­ности защиты владения в римском праве и попытаемся ответить на вопрос, почему в известных случаях держание удостоилось специ­альной административной защиты. Неспособность публичного ин­тереса в полной мере учесть индивидуальную автономию как ос­нование отношения принадлежности объясняет конструкцию вла­дения как такового — possessio ad interdicta — и снимает мнимую специфику «аномальных владений».

193

<< | >>
Источник: Д.В. Дождев. ОСНОВАНИЕ ЗАЩИТЫ ВЛАДЕНИЯ В РИМСКОМ ПРАВЕ Москва, 1996. 1996

Еще по теме § 4. Вторичность конструкцииnomine alieno possidere:

  1. § 4. Вторичность конструкцииnomine alieno possidere
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -