<<
>>

Структура фрагмента

Условно высказывание Лабеона можно разделить на две части. В первой Лабеон называет виды правовых действий: «...quaedam «agantur», quaedam

«gerantur», quaedam «contrahantur»...» («.иные [дела] «совершаются», иные «ведутся», иные «заключаются».»)[454].

Вторая часть начинается словами «et actum quidem generale verbum esse...»(«...H акт при этом является общим понятием.»), и в ней даются определения понятиям actum, gestum, contractum.

Ульпиан вводит цитату Лабеона словами «Labeo libro primo definit» («Лабеон в первой книге комментария к эдикту определяет»). Слово «definit» может означать, что следующее за ним высказывание является дефиницией, т.е. определением, построенным по правилам диалектики, или же просто описательным высказыванием, не являющимся в строгом смысле дефиницией[455]. Альбанезе[456] отмечает, что глагол «definire» встречается около 400 раз в источниках римского права в самых разнообразных значениях[457]. Одно из них - определять содержание и сферу применения юридического понятия, давать дефиницию, отделять одно явление от сходных ему и т.д.[458] Возможно, именно в этом значении данное слово использовано в нашем фрагменте.

По правилам построения дефиниции (определения) в тексте должны присутствовать определяемое (definiendum) и определяющее его понятия (definiens)[459]. Текстуально определяемое понятие (definiens) должно следовать после слова «definit». В анализируемом фрагменте после слов «Labeo libro primo definit» определяемого понятия нет. Вместо него представлены указательные местоимения «quaedam» (некоторые) и за ними перечисления правовых актов в форме «agantur», «gerantur», «contrahantur». Отсутствие определяемого понятия указывает либо на то, что высказывание Лабеона не дефиниция, либо на искажение фрагмента. Таламанка, отрицая наличие дефиниции в первой части, увидел ее во второй части фрагмента[460].

Дефиниция, по мнению исследователя, дается в отношении actum. Так, actum выступает определяемым родовым понятием, а способы его заключения - «sive verbis, sive re» (либо посредством произнесения слов, либо посредством предоставления вещи) - его видами. Определения понятий gestum и contractum по отношению к actum автономны и не являются дефинициями в строгом смысле[461]. Канната также видит в высказывании Лабеона попытку провести некоторую классификацию частноправовых актов, которая в строгом смысле дефиницией не является[462]. Галло, напротив, полагает, что фрагмент Лабеона является дефиницией, построенной по модели разделения на части («partitio»). Для подтверждения своего тезиса ученый вынужден признать, что фрагмент D. 50.16.19 был искажен и его объектом, т.е. определяемым понятием, в изначальной редакции выступает «gestum». Буквальный анализ текста не дает оснований согласиться с Галло. Более достоверной представляется реконструкция Альбанезе[463] о том, что в местоимении «queadam» скрывается указание на подразумеваемый предмет дефиниции, некоторый юридический факт в самом общем понимании, например, «factum». Действительно, без мысленного добавления объекта перед фразой «...«quaedam «agantur», quaedam «gerantur», quaedam «contrahantur»...» ее просто невозможно понять.

Таким образом, в первой части фрагмента Лабеон дает дефиницию глаголам agere, gerere, contrahere. Ее определяемым понятием (definiendum) выступает некоторое абстрактное понятие, обозначающее юридический факт. Вероятно, им является factum, как наиболее общее и нейтральное в юридической лексике[464]. Лабеон хочет сказать, что существуют юридические факты (definiendum), которые ведутся (quaedam gerantur), совершаются (quaedam agantur), заключаются (queadam contrahantur).

Во второй части фрагмента, где представлены определения понятиям actum, contractum и gestum, производным от данных глаголов, Лабеон переходит к содержательному анализу каждого из них без внимания к дефиниторной технике и возможному их подчинению по отношению к неназванному в тексте определяемому понятию.

Несмотря на автономность понятий в интересующей нас второй части фрагмента, особая смысловая и терминологическая связь артикулирована между actum и contractum, что будет подробнее изложено ниже.

1) Понятие actum

Первым понятием, к которому Лабеон обращается во второй части фрагмента, является «actum». Юрист определяет его следующим образом: «...et actum quidem generale verbum esse, sive verbis sive re quid agatur, ut in stipulatione vel numeratione...» («.и «акт» является общим понятием, совершается ли [он] словами или путем передачи вещи, как при стипуляции или уплате денег.»). Лабеон раскрывает понятие акта через способ совершения - либо посредством вещи, либо посредством произнесения торжественных слов (sive re, sive verbis). В таком подходе к осмыслению «actum» прослеживается влияние учения о делении обязательств из контрактов (divisio obligationum)[465] по способу их установления, восходящее к Квинту Муцию Сцеволе (D. 46. 3. 80)[466], впоследствии воспроизведенное Гаем (Gai., Inst., 3, 89) и используемое также в современной догматике[467]. Соответственно двум способам совершения акта посредством вещи и слов Лабеон приводит два примера actum: stipulatio (вербальная сделка, стипуляция) и numeratio [pecuniae] (реальная сделка, заем). К ним, как нередко считают, в начальной редакции фрагмента примыкали литеральные контракты, утратившие значение в юридической практике[468] и потому вычеркнутые составителями Дигест из фрагмента[469]. Из примеров actum кажется, что Лабеон ограничивал его сферу действия вербальными и реальными договорами. Однако «numeratio» может и выходить за рамки договора. В то время как stipulatio является вербальной сделкой по установлению обязательства, numeratio, т.е. выплата денег, выступает в качестве правового акта, который может быть направлен как на установление (заем), так и на прекращение обязательства (уплата денег)[470].

Наконец, объем понятия «actum» можно установить также через его сопоставление с «gestum».

Галло подчеркивает в «actum» сделочную природу, противопоставляя его «gestum», отвечающему в современной терминологии понятию «событие», для которого волеизъявление сторон не имеет значения[471]. Однако «gestum» («gestio») может указывать и на конклюдентное действие, предполагающее волю на заключение сделки или достижение правового эффекта (negotiornm gestio, pro herede gestio). Значение понятия «actum», таким образом, следует верифицировать на основе иных текстов Лабеона. Например, во фрагменте D. 19.1.51.1 «agere» означает заключение дополнительного соглашения («adversus te lege... quia in vendendo hoc ageretur» («ты действуешь вопреки договору... поскольку при продаже было заключено такое дополнительное соглашение»)). В тексте D. 19.2.58.1 выражение «id quod actum apparet esse» («то, что составляло содержание сделки») указывает на подразумеваемое содержание правового акта, даже если оно не было прямо выражено.

Итак, в определении Лабеона «actum» предстает в качестве наиболее общего понятия (verbum generale), а именно правомерного акта сделочной природы, совершаемого посредством произнесения слов, передачи вещи, и направленного на установление или прекращение обязательств. В других текстах Лабеон не ограничивал actum по форме совершения, но придавал ему самое общее значение.

Диалектическое напряжение существует между понятиями actum и contractum. Во фрагменте они стоят рядом друг с другом, как бы артикулируя существующую между ними связь. В то время как в контракте возникает взаимное обязательство, акт (actum) приводит к возникновению одностороннего обязательства, хотя он и заключается двумя лицами. Такое отличие вызвано тем, что акт не принимает во внимание юридический результат - характер возникающего из сделки обязательства. Контракт, напротив, определяется через правовой результат.

В соотношении actum и contractum М. Сардженти[472] увидел восходящее к республиканской эпохе противопоставление двух видов судебных процессов - iudicium strictum и arbitrium bonae fidei (Cic.

De off. III, 70). На связь понятия контракта у Лабеона с судебным процессом по доброй совести указывает также К. А. Канната.[473] Основу отличия указанных видов судебного процесса составляла разница в защищаемых материально-правовых отношениях. С одной стороны, вербальные и реальные сделки, которые нашли защиту в исках строго права, направленных на возврат определенной суммы или вещи, с другой стороны, многочисленные сделки, защищаемые посредством iudicia bonae fidei. Фрагмент Лабеона, по мнению М. Сардженти, прекрасно помещается в эту процессуальную перспективу и представляет собой перевод в материально-правовые институты видов судебного процесса. Акт для Лабеона охватывал обязательственные сделки, выступавшие основанием для исков строго права, а контракт - типичные консенсуальные взаимные договоры, которые защищались в iudicia bonae fidei. Критерий добросовестности, по мнению М. Сардженти, перешел из процесса в материальное право и лег в основу организации сделок в рамках фрагмента.

Во взгляде М. Сардженти подмечены отличия в процессуальной защите акта и контракта. Однако процессуальные особенности каждой из категорий не являются первичными. Они являются не предпосылкой отличия акта и контракта, а следствием их концептуальных расхождений.

2) Понятие gestum

Следующим понятием, противопоставляемым контракту в нашем фрагменте, является «gestum». Лабеон определяет «gestum» как «res sine verbis facta», т.е. как дело, совершенное без слов. Скерилло [474] и Бьонди[475] высказали предположение, что под «gestum» юрист понимал торжественные правовые акты в ритуальной форме с использованием меди и весов, т.е. gesta per aes et libram, формами которых были mancipatio (манципация) и solutio per aes et libram (особая ритуальная форма освобождения от обязательства посредством меди и весов).

По мнению Б. Альбанезе[476], выражение «gerere per aes et libram» («совершать сделку посредством меди и весов») крайне редко встречается в юридических и литературных источниках и не являлось общеупотребительным.

Термин «gestum», по его мнению, означал скорее правовое действие в самом широком смысле, некоторый факт, релевантный для права. Канната[477] отмечает, что «gestum» выражает юридический факт вообще. Понятия «actum» или «contractum» «покрывались» понятием «gestum», которое охватывает как ритуальные правовые акты gesta per aes et libram, так и любые иные, в том числе конклюдентные правовые действия и соответствует понятию «жест».

Анализ иных текстов Лабеона подтверждает гипотезу К.А. Каннаты о том, что термин «gestum» не ограничивался применением исключительно к торжественным формальным сделкам (gesta per aes et libram), а означал правовое действие согласно современной юридической терминологии. Лабеон использует выражение «gerere negotia peculiaria» («ведение пекулиарных дел»), в D. 3.5.3.5 - «gerere negotia furiosi» («вести дела сумасшедшего») и «actio negotiorum gestorum» («иск из ведения чужих дел без поручения»). Значение понятия gestum как ведения чужих дел без поручения встречается также во фрагментах D. 3.5.5.5-6 и 8, а также в D. 3.5.9.1. Лабеон говорит о «res ita gesta» («совершенное таким образом дело») в отношении купли-продажи и последующей передачи, совершенных малолетним до 25 лет (D. 4.4.3.1). Во фрагменте D. 29.2.27 понятие «gerere» в выражении «pro herede gerere» («действовать в качестве наследника») используется для описания действий наследника. По вопросу о невозможности «replicatio doli» («репликации о злом умысле») в ответ на «exceptio doli» («исковое возражение о злом умысле») Лабеон во фрагменте D. 44.4.4.13 говорит о «perfide gestum» («вероломном поведении») истца и т.д. Можно предположить, что краткое по сравнению с «actum» и «contractum» определение «gestum» связано с общей задачей систематики Лабеона - отграничить область понятия «contractum», находящегося в центре его внимания[478].

3) Понятие contractum

Центральным понятием в нашем тексте является «contractum». В структуре фрагмента «contractum» рассматривается Лабеоном после «actum». Высказывались предположения, что такая последовательность изложения отвечает морфологической близости и смысловому подчинению первого понятия второму[479]. При таком толковании «actum» в значении правовой сделки выступает по отношению к «contractum» в качестве родового понятия, а «contractum» - соответственно в качестве его вида. Иными словами, контракт содержит в себе характеристики акта, т.е. также является правовой сделкой, но противопоставляется последнему на основании характера возникающего из него обязательств. Понятие «actum» Лабеон излагает со ссылкой на момент его совершения, акцентируя идею соглашения, а «contractum» определяет через правовой результат, т.е. возникающее из него взаимное обязательство.

Лабеон дает контракту следующее определение: «contractum autem ultro citroque obligationem, quod Graeci synallagma vocant, veluti emptionem venditionem, locationem conductionem, societatem» («контракт же - это взаимное обязательство, то, что греки называют «синаллагма», как-то: купля-продажа, наем, товарищество»). Анализ содержания данного понятия предполагает 1) установление морфологической формы, 2) интерпретацию содержания выражений «ultro citroque obligatio» и «quod Graeci synallagma vocant», а также

3) толкование перечня примеров контракта, приводимых Лабеоном («veluti emptionem venditionem, locationem conductionem, societatem»).

а) Морфологическая форма термина «contractum»

Термин «contractum» в выражении «contractum autem ultro citroque obligationem» может иметь либо форму причастия прошедшего времени «contractum», либо форму существительного «contractus» в винительном падеже. Если Лабеон говорит о контракте в значении существительного[480], то можно утверждать, что он придал этому термину с широчайшей гаммой значений[481] более специальное значение источника обязательства. Толкование, согласно которому «contractum» - причастие[482], предполагает, что определяемым понятием является не «контракт», а «обязательство». Иными словами, Лабеон в этом случае говорит о «контрактном обязательстве» («obligatio contracta»), а не о контракте. «Контракт» выступает лишь вспомогательным по отношению к «обязательству» понятием.

На наш взгляд, Лабеон говорит о «контракте» как о причастии, пытаясь определить его сущность через характер возникающего из него обязательства. Это подтверждается целями, которые юрист ставил перед собой: с одной стороны, прояснить значение глаголов «agere», «gerere», «contrahere», используемых в эдикте городского претора[483], а с другой - представить систематику производных от них частноправовых актов. Оставаясь в контексте традиции, заданной Квинтом Муцием Сцеволой (D. 46. 3. 80), юрист описывает actum и gestum как правовые акты, концентрируясь на форме и моменте их совершения. Понятие же «contractum» сформулировано им с акцентом на правовом результате.

В других текстах, которые мы подробнее проанализируем ниже, Лабеон использует контракт в форме существительного. Во фрагменте D. 17. 1. 8 («unius cuius que enim contractus initium spectandum et causam», т.е. «в каждом контракте следует смотреть на начало[484] и основание») он использует существительное («контракт»). В другом фрагменте (D. 18. 1. 80. 3) юрист в выражении «aliud genus contractus» («контракт иного рода») вновь употребляет «контракт» в форме существительного.

Обобщая сказанное, отметим, что Лабеон использует «contractum» в форме причастия, акцентируя его значение как способа установления обязательства, первичного по отношению к контракту института. Однако юристу был известен термин «contractus» и в форме существительного, означающий правовой акт, из которого возникает обязательство. Цель дефиниции Лабеона состояла в том, чтобы представить понятие обязательство. При сопоставлении «contractum» с предшествующим ему «actum» можно проследить изменение перспективы оценки контракта по сравнению с актом. Так, если в акте Лабеон подчеркивает идею сделки, то, рассматривая контракт, он фокусируется на его правовом эффекте - обязательстве.

б) Толкование понятия «ultro citroque obligatio»

Интерпретация понятия obligatio как правового акта по установлению обязательства, или обязательственного правоотношения.

Выражение «ultro citroque obligatio» можно перевести как «взаимный акт по установлению обязательства» или как «взаимное обязательство». В литературе его толкование остается дискуссионным. В основе дискуссии лежит более общая историко-правовая проблема становления института обязательства - через эволюцию от правового акта, посредством которого устанавливается связь должника и кредитора, до обязательства как единого правоотношения[485].

К Г.Ф. фон Безелеру восходит идея о том, что понятие «obligatio» изначально выражало правовой акт по установлению обязательства[486]. Эта идея была развита последующими поколениями романистов[487]. Так, по мнению Ф. Галло[488], Ф. Хорака[489] и В. Флуме[490] использование Лабеоном «obligatio» в значении акта, направленного на установление обязательства, подтверждается приведенными для иллюстрации примерами контрактов (emptio-venditio, locatio-conductio, societas), которые являются правовыми сделками[491]. Этот взгляд разделяют также К.А. Канната[492], Р. Санторо[493], А. Бурдезе[494], В. Флуме[495],

Л. Лантелла и Э. Столфи[496] и многие другие. Р. Санторо добавляет к этому филологический аргумент: слово «obligatio» образовано при помощи суффикса «ob», указывающего на идею акта. Дословно «obligatio» («ob-ligatio») можно перевести как «связывание»[497]. Кроме того, суффикс «-ti-» в соединении с глаголами «esse» и «habere», по мнению исследователя, выражает идею правового акта[498]. На основе такой идеи Ф. Галло дает определение понятия «ultro citroque obligatio» как правового акта, на основании которого стороны обязуются взаимно[499]. По мнению К.А. Каннаты «ultro citroque obligatio» означает обязательственный акт, открытый к содержательной билатеральности возникающего из него обязательства, т.е. акт, который стороны заключают с намерением обязаться друг перед другом для реализации определенной цели, согласованной в контракте[500].

С толкованием «ultro citroque obligatio» в значении правоотношения выступают, например, Э. Бэтти[501], А. Скьявоне[502], Р. Фьори[503], Дж. Гроссо[504], А.

Бурдезе. Скьявоне, настаивая на том, что Лабеон говорит о правоотношении, полагает, что он развивал подход Сервия, юриста эпохи Республики, видевшего в контракте правоотношение, выраженное в обмене стипуляциями при помолвке (Gell., Noct. Att., 4, 4)504 [505]. Очевидно, что встречные стипуляции не образуют синаллагматическую зависимость, а потому не могут служить прототипом ultra citroque obligatio Лабеона.

Прояснению значения «ultro citroque obligatio» может помочь толкование оборота «ultro citroque». Его можно перевести как «туда-сюда», «с одной и с другой стороны», «взаимно», «обоюдно», «встречно» и т.д.[506] Словосочетание «ultro citroque» использовалось для выражения идеи приближения и отдаления, переведенной в метафорическом плане в идею взаимности [507].

При толковании «obligatio» как правового акта, направленного на установление обязательства, «ultro citroque obligatio» можно понимать двояким образом: как соглашение, состоящее из взаимонаправленных волеизъявлений[508], из которого возникает обязательство, либо как правовой акт, из которого возникает взаимное обязательство.

Толкование, согласно которому «ultro citroque obligatio» означает соглашение, и в нем выражена идея взаимонаправленности волеизъявлений при заключении обязательственного договора, восходит к Й. Партшу[509]. Такого же взгляда придерживаются Г.Ф. фон Безелер[510], Р. Санторо[511] и Ф. Виакер[512]. В пользу этого толкования завуалированно склоняется также Х. П. Бенёр[513]. Так, Й. Партш, предположил, что слово «obligatio» в выражении «contractum autem ultro citroque obligationem» является интерполяцией. В его реконструкции определение контракта выглядело следующим образом: «... contractum autem ultro citroque aut verbis quibuscumque aut per scripturam aut per nuntium consensus factam, quod Graeci synallagma vocant» («.контракт является взаимным соглашением, совершенными посредством слов с кем-либо, либо в письменной форме, либо через нунция, тем, что греки называли синаллагмой...»). Лабеон, таким образом, понимал под «контрактом» соглашение. Далее исследователь указывает, что выражение «ultro citroque» в литературных источниках республиканского периода является обычным выражением для обмена волеизъявлениями[514]. Ученый также считает, что толкованию понятия «контракт» служит установление значения термина «синаллагма». Лабеон после определения контракта как ultra citroque obligatio дает указание на существование такого понятия в греческом праве в выражении «quod Graeci synallagma vocant» («то, что греки называют синаллагмой»). Поскольку в византийском праве, как отмечено в Парафразах Феофила (I, 63), синаллагме придается значение соглашения, Партш делает вывод, что контракт Лабеона, который у греков назывался синаллагмой, также является соглашением[515]. Толкование «ultro citroque obligatio» как двусторонней сделки поддерживают также Б. Бьонди[516], П. Черами[517], и Р. Санторо[518]. В подтверждение такого толкования Р. Санторо отмечает, что термины «контракт» и «обязательство» в значении взаимно обязывающего договора не встречаются ни в свидетельствах самого Лабеона, ни в иных текстах классических римских юристов. Полагая, что контракт Лабеона является выражением идеи conventio, т.е. соглашения, исследователь вновь обращается к аргументации филологического характера. В морфологической структуре слов «convenire - conventio», «consentire - consensus», «contrahere - contractus» он видит общую частицу «cum», которая выражала идеи «соединения», «совмещения». В то же время известно, что приставка «con» в слове «contractus» может иметь усилительное значение (как в слове «confirmare»), не придавая термину «contractus» значения связи одного волеизъявления с другим[519], или указывать на идею взаимности обязательств, а не соглашения[520].

В действительности идея соглашения (consensus или conventio) имманентна понятию «контракт», но не образует его сущностной характеристики, поэтому толкование, согласно которому Лабеон понимал под «контрактом» взаимный договор, уже предполагает, что в основе контракта лежит соглашение. О том, что Лабеону была известна концепция соглашения (conventio), говорит следующий фрагмент (D. 2. 14. 2 (Paul., 3 ad ed.):

Paulus, 3 ad ed. Павел, 3-я книга к эдикту:

Labeo ait convenire posse vel re: vel Лабеон говорит, что можно достигнуть per epistulam vel per nuntium inter соглашения либо посредством вещи, absentes quoque posse. sed etiam либо посредством письма, либо даже tacite consensu convenire при помощи вестника (nuntius), если intellegitur. стороны не находятся в одном месте, и

признается даже, что можно достигнуть соглашения молчаливым согласием.

Высказывание Лабеона о способах заключения соглашения приводится Павлом в 3-й книге комментария к эдикту городского претора. Павел, указывая на разные способы достижения соглашения, обращается к Лабеону как авторитету для поддержки своего взгляда. Санторо видит в использовании Лабеоном глагола «convenire» («достигать соглашения») подтверждение своего толкования «контракта» Лабеона во фрагменте D. 50. 16. 19 как «conventio». Но при сопоставлении способов заключения соглашения в приведенном фрагменте (vel re, vel verbis) и понятия «actum» в нашем тексте D. 50. 16. 19 (которое также совершается sive verbis, sive re) следует, что два данных понятия - «actum» и «conventio» - концептуально более близки, чем «conventio» и «contractum»: и в понятии «actum», и в понятии «conventio» акцентируются способ заключения соглашения. Понятия «convenire - conventio» и «actum», выражающие идею соглашения, совпадают со значением «contractum» в D. 50. 16. 19 лишь в той мере, в какой из такого соглашения возникает взаимное обязательство. Иными словами, «conventio» и «actum» шире понятия контракта, которое синтезирует в себе характеристики первых двух понятий и в то же время противопоставляется им по признаку взаимности возникающего из него обязательства. Кроме того, приведенный фрагмент, наряду с текстом D. 17. 1. 8, в котором Лабеон говорит о необходимости идентифицировать в каждом контракте initium и causa, при том, что «initium» выступает синонимом «соглашения», доказывают, что Лабеон проводил различие между понятиями «conventio», «actum» и «contractum». Более убедительного толкования, согласно которому «ultro citroque obligatio» выражает идею взаимности обязательств, а не волеизъявлений, придерживаются Ф. Галло[521], М. Таламанка[522], М. Сардженти[523], Б. Альбанезе[524], Р. Фьори, А. Скьявоне[525], В. Флуме[526], Э. Шандрелло[527] и др. В качестве подтверждения, что «ultro citroque» в юридической лексике указывает на взаимность обязательства, Ф. Галло приводит фрагмент Гая (III, 24): «...audeo quidem, ut nec inter matrem et filium filiamve ultro citroque hereditatis capiendae ius competat» («.так что даже между матерью и сыном или дочерью не допускается право взаимного наследования»). Оборот «ultro citroque» выражает идею взаимного наследования между родственниками. О том, что «ultro citroque» выражает идею взаимности обязательств говорит также фрагмент D. 2. 13. 6. 3, где Лабеон в словах «ultro citro dandi accipiendi, credendi, obligandi solvendi sui causa negotiationem» («торговля имеет в своей основе взаимные отдачу и получение, принятие на себя обязательства и уплату») ссылается на идею обмена и взаимонаправленности предоставлений.

Здесь следует отметить, что возможность интерпретации ultro citroque obligatio как двусторонней сделки и двусторонне обязывающего правового акта

предопределены онтологической связью между двумя этими характеристиками контракта. В основе связи между соглашением (conventio) и возникающим из него взаимным обязательством (ultra citroque obligatio) лежит, согласно Дж. Гроссо, принцип равенства[528]. Эта связь отражает близость двусторонней структуры договорного обязательства и его функцией договора по установлению синаллагматического обязательства[529]. Такая диалектика структурного и функционального аспектов контракта определяет современную консенсуальную концепцию контракта, артикулирующую идею соглашения, и нормативное видение контракта, при котором контракт имеет значение лишь как источник обязательства.

На основе проведенной реконструкции понятия «ultro citroque obligatio» можно установить значение «контракта» в понимании Лабеона. Определяя contractum как ultro citroque obligatio, Лабеон акцентирует в нем значение источника взаимного обязательства. Взаимное обязательство (ultro citroque), выбранное Лабеоном в качестве сущностного элемента контракта, соединяет возникающие из контракта обязанности в единое целое и приводит к утверждению концепции обязательства как правоотношения (iuris vinculum), позволяя мыслителю преодолеть архаичное представление об обязательстве как правовом акте.

Современные теории о синаллагматическом договоре и учение Лабеона

Лабеон иллюстрирует понятие «ultro citroque obligatio» указанием, что греки называли такого рода обязательства синаллагмой («quod Graeci synallagma vocant»)[530]. Под влиянием нашего фрагмента в правовой догматике сложилось обыкновение отождествлять синаллагму с взаимным обязательством[531]. Идею связывать обмен предоставлениями с понятием «синаллагма» можно проследить, начиная с Альциата (1536 г.) и Э. Ганса (1819 г.)[532]. Безусловное влияние нашего текста на формирование доктрины о взаимном договоре в современном праве не означает, однако, сходство современного понимания синаллагматического договора и видения римского юриста. В связи с этим необходимо прояснить соотношение понятий взаимного, или синаллагматическего, договора и договора менового характера в современной доктрине и в понимании Лабеона, а также попытаться установить вид взаимности обязательств (генетическая, функциональная или кондициональная синаллагма), о которой говорит Лабеон.

Учение А. Бехманна о синаллагме. Современные теории

синаллагматического договора восходят к Августу Бехманну[533], который впервые подробно разработал теорию взаимности обязательств из договора. Он предложил выделять две формы синаллагматической структуры (синаллагмы) взаимных договоров: генетическую синаллагму, относящуюся к процессу заключения договора и описываемую формулой «когда не возникает одно требование, не возникает и другое»[534]; функциональную синаллагму, относящуюся к стадии исполнения договора и предполагающую, что требование об исполнении встречного требования возможно, когда исполнено (или гарантировано) собственное[535]. К этим двум основным видам синаллагмы современная догматика добавляет третий вид - кондициональную, или условную, синаллагму. Ее идея состоит в том, что, поскольку одно обязательство прекращается по иным, чем исполнение, основаниям, не приводя к удовлетворению кредитора, прекращается и другое[536].

Теория А. Бехманна была вдохновлена необходимостью обосновать конструкцию римской купли-продажи как единой сделки и показать ошибочность теорий, рассматривавших договор купли-продажи как сумму односторонних сделок. Но ученый не представил подробного анализа синаллагматической структуры обязательства, оставив разработку данной теории следующим поколениям романистов и цивилистов.

Соотношение понятий взаимного (синаллагматического) договора и встречного договора. В современной литературе выдвигаются разные подходы к определению понятия взаимного, или синаллагматического, договора. Наиболее распространен взгляд, отождествляющий понятия «взаимный договор», «синаллагматический договор» и «встречный договор» (в немецкой догматике называемый также «договор менового характера»

(«Austauschvertrag»))[537]. В основе такого отождествления лежит ошибочное предположение, что взаимность обязательств возникает только при наличии в договоре менового основания (causa), при котором одна из сторон договора исполняет свое обязательство с целью и ради получения встречного. Типичными синаллагматическими договорами, согласно воззрениям

последователей такого толкования, выступают при этом купля-продажа и наем. Договоры, из которых возникают взаимные обязательства, при том что предоставления не находятся в меновом отношении, как, это имеет место в договоре товарищества, исключаются представителями такой интерпретации из числа синаллагматических[538]. Иными словами, теории, отождествляющие взаимный, т.е. синаллагматический, договор, с договором, в котором имеет место обмен предоставлениями (меновым договором), основаны на сомнительном смещении акцента с взаимности обязательств на взаимность, или встречность, предоставлений[539]. При таком подходе возникает проблема с квалификацией реальных договоров менового характера, как, например, с займом, где отсутствует генетический аспект синаллагмы, но имеет место встречный характер предоставлений.

Более верным представляется разграничение понятий взаимного (синаллагматического) договора и встречного (менового) договора. Взаимный (синаллагматический) договор можно также понимать как родовое понятие. Его видами могут быть встречные договоры с встречным характером предоставлений[540] и учредительные договоры, прообразом которых выступает договор товарищества[541].

Теории синаллагмы в современной цивилистике и подход Лабеона к пониманию «ultro citroque obligation. Можно выделить следующие теории синаллагматического договора в современной цивилистике: теория меновой цели; теория основания сделки; теория условия; каузальная теория. Каждая из них пытается ответить на вопрос, почему обязанности из синаллагматического договора находятся во взаимной зависимости и каков механизм их взаимосвязи[542].

Теория меновой цели пытается объяснить природу взаимности с привлечением идеи обмена, формализованного в соглашении сторон[543]. Обязанности и предоставления из договора, согласно такой теории, связываются посредством объективной сделочной, или договорной, цели. Эта цель для каждой из сторон состоит в получении встречного предоставления от контрагента[544]. Иными словами, контрагент, нацеленный на встречное предоставление, заинтересован в том, чтобы цель его контрагента, состоящая в получении встречного предоставления от него, также была достигнута. Такая координация намерений сторон приводит к формированию объективной цели договора, которая реализуется во взаимных обязательствах. Вводя понятие меновой цели договора, эта теория сталкивается с необходимостью отграничения меновой цели договора от causa. Отличие данных конструктов, по мнению представителей теории, состоит в том, что эта цель может быть достигнута лишь посредством механизма взаимности обязательства. Causa же якобы хотя и выступает общей целью договора, но каждая из сторон самостоятельно достигает ее, и поэтому она не может быть оправданием и причиной синаллагматической структуры договора[545].

Близкой, хотя и более формалистичной, является каузальная теория, согласно которой одна сторона договора принимает на себя обязательство на том основании (causa), что другая приняла на себя встречное, т.е. правовым основанием обязанности одной стороны является встречная обязанность другой. При этом каузальная взаимозависимость охватывает как обязательства, так и предоставления[546].

Теория об основании сделки была развита В. Шмидтом-Римплером[547]. Исследователь поставил вопрос о том, насколько положения о взаимных договорах применимы к неочевидно взаимным договорам, таким как, например, договор страхования. Исследователь предлагает выделять в договоре два уровня. На первом стороны достигают соглашения, в котором согласовывают искомые правовые последствия, устанавливают своего рода программу действий по реализации имущественных целей. Далее на втором этапе они устанавливают ценностное соотношение между первым и встречным предоставлениями таким образом, что одно оправдано, только если существует другое. Ценностное соотношение между предоставлениями оправдывает их синаллагматическую связь и обусловленность и является основанием и смыслом взаимного договора[548]. Такая ценностная интерпретация взаимности обязательств способна нивелировать правила генетической и функциональной синаллагмы. Исследователь видит синаллагматическую связь, например, в договоре страхования, в котором хотя и обязанности не возникают как взаимные с момента заключения договора, как того требуют правила генетической синаллагмы, на ценностном уровне одно предоставление в виде уплаты страховой премии оправдано лишь наличием встречного предоставления страховщика на случай наступления страхового случая.

Пользуется признанием теория обусловленности, нашедшая нормативное закрепление в art. 1184 Code civile. Согласно такой теории обязанности во взаимном договоре должны взаимно обусловливать друг друга[549]. Х. Хёнигер предположил, что обязанности являются взаимно обусловленными на стадии исполнения и прекращения договора, когда исполнение одной находится под условием исполнения встречной или когда невозможность исполнения одной обязанности приводит к невозможности исполнения другой. Иными словами, исследователь допускает взаимообусловленность на уровне функциональной и кондициональной синаллагмы[550]. А. Бломейер[551] и В. ван ден Даеле[552] распространили эту теорию и на генетический аспект синаллагматического договора, т.е. на период его возникновения. По их мнению, каждая из сторон берет на себя обязанность под условием, что возникнет действительное встречное обязательство. В ситуации зависимости возникновения одного требования от встречного если и имеет место условие, то оно носит потестативный характер[553]. При этом такое потестативное условие носит чистый волевой характер, что, по, мнению критиков такой теории, ставит под сомнение его юридическую силу[554]. Кроме того, постановка одного исполнения под условие встречного должна, по смыслу конструкции условия, осуществляться добровольно. Но во взаимном договоре, согласно теории обусловленности, исполнение одной обязанности должно быть условием для исполнения другой,

что несколько противоречит понятию условия[555]. Таким образом, теория обусловленности сталкивается с проблемами в объяснении механизма взаимности договора, пытаясь отыскать ее причину в соглашении сторон, которое якобы может «обусловить» взаимность обязанностей.

В своей теории латеральности Л. Лантелла выделяет онтологическую и семиологическую латеральность, т.е. сторонность договора[556]. Исследователь выделяет в качестве разновидности онтологической, т.е. сущностной, латеральности договора структурную и функциональную латеральность. Структурная латеральность отражает способ, которым заключается договор. Двусторонность волеизъявлений в консенсуальном договоре является проявлением структурной латеральности. Функциональная латеральность описывает правовые последствия, на которые направлен договор. Так, взаимность обязательств или предоставлений как проявление функциональной латеральности подчеркивает его функцию по установлению обязательства. Исследователь отмечает, что взаимность обязательств и как проявление функциональной латеральности неспособна объективно описать функцию договора. Наиболее адекватным описанием функциональной латеральности является поэтому латеральность предоставлений, образующих объект контракта. Латеральность предоставлений Л. Лантелла предлагает описывать в терминах встречности[557], а не взаимности, указывающей на обязательства. В договоре имеет место встречность предоставлений, 1) если каждая из сторон обязуется совершить предоставление при условии, что другая совершит свое; 2) предоставления сторон при этом удовлетворяют их потребности, предваряющие заключение контракта; 3) о встречных предоставлениях можно говорить также, когда предоставление одной из сторон находит оправдание или основание (causa) в предоставлении другой, и в этом смысле предоставления являются синаллагматическими. Как и вышеназванные, данная теория также основывается на идеях функции и causa и, кроме сомнительного классификационного изящества, чего-то нового в понимание синаллагматической структуры обязательств из договора не привносит.

Если обобщить приведенные теории, нетрудно увидеть, что все они, во- первых, пытаются увидеть причину и обоснование синаллагматической связи обязательства в соглашении сторон; во-вторых, обращаются к идее обмена как обоснованию взаимности; в-третьих, оперируют идеями функции и цели договора как источниками его нормативной силы.

Такая логика описания взаимности обязательств из контракта чужда Лабеону. Закрепляя за контрактом вторичное по отношению к обязательству значение, причину и источник взаимности юрист усматривает в самой сущности обязательства как правовой связи (iuris vinculum). Обязательство как правоотношение из контракта может для Лабеона существовать только как взаимное. Отсюда контракт как источник обязательства существует лишь в той мере, в какой он порождает взаимное обязательство.

Наряду с сущностью обязательства из контракта, предполагающей взаимность, нормативной основой для Лабеона является принцип добросовестности. Об этом свидетельствует знаменитый текст Лабеона (D. 19, 1, 50)[558], в котором сказано: «Bona fides non patitur, ut, cum emptor alicuius legis beneficio pecuniam rei venditae debere desisset antequam res ei tradatur, venditor tradere compell[e]tur et re sua carere[t]...». («Добросовестность не терпит, чтобы, когда покупатель в силу привилегии, установленной каким-либо законом, был освобожден от обязательства по уплате цены проданной вещи до того, как вещь была ему передана, продавец принуждался бы совершить передачу и лишиться своей вещи.»). В ситуации, когда покупатель освобождается от обязательства по уплате цены земельного участка[559], получая неожиданную привилегию на основании специального закона (legis beneficium) до его передачи продавцом, и продавец не обязан более совершать такую передачу. Добросовестность как принцип, управляющий содержанием договора, требует, чтобы синаллагматические обязательства возникали одновременно на каждой из сторон договора, и прекращение одного из них по основаниям, иным чем исполнение, также приводило к прекращению встречного обязательства (принцип кондициональной, или условной синаллагмы). Освобождение продавца приводит к восстановлению равновесия между сторонами. Роль добросовестности как нормативной основы контракта, определяющей синаллагматическую логику возникающих из него обязательств, проявляется в том, что Лабеон обращается именно к нему (а не к закону) как причине освобождения контрагентов от своих обязанностей[560]. Данный текст показывает, что в действительности ни causa, ни объективная цель договора не лежат в основе взаимности обязательства. Взаимность обязательства задана принципом добросовестности[561]. Подтверждение этому можно найти и в суждениях других римских юристов.

Правовое значение принципа добросовестности (bona fides) в договоре выражено Ульпианом (Ulp., 32 ad ed. (D. 19, 1, 11, 1)): «Et in primis sciendum est in hoc iudicio id demum deduci, quod praestari convenit: cum enim sit bonae fidei iudicium, nihil magis bonae fidei congruit quam id praestari, quod inter contrahentes actum est. Quod si nihil convenit, tunc ea praestabuntur, quae naturaliter insunt huius iudicii potestate»(«M прежде всего в этот иск входит то, что стороны согласились предоставить; а поскольку это иск по доброй совести, то ничто не отвечает принципу добросовестности более, как предоставление того, что было выражено. Если же это не было выражено в соглашении, то следует предоставить то, что естественным образом входит в содержание этого иска»). Ульпиан сводит общий принцип толкования договора к принципу bona fides, выходя за рамки традиционного толкования по схеме «id quod actum est» (содержанием договора признается то, что в нем прямо выражено). Значение добросовестности как основания взаимности договорных обязательств отражено в словах Гая (Gai., Inst. III, 137; 155): «item in his contractibus alter alteri obligatur de eo, quod alterum alteri ex bono et aequo praestare oportet» («также в договорах по доброй совести стороны взаимно обязываются к тому, что одна должна обеспечить другой по принципу доброго и cоразмерного»). Как замечает Д.В. Дождев, добросовестность является общим принципом и критерием правового, содержательным выражением качества правоотношения[562]. Представленные тексты показывают, что добросовестность по отношению к договорам выполняет интегративную функцию, отвечая за определение содержания правоотношения. Взаимность обязанностей как структурное проявление принципа добросовестности образует, таким образом, необходимое нормативное содержание контрактного обязательства, или, иными словами, является той нормой, которая обусловливает юридическую силу контракта для его сторон. Интересы сторон соглашения, опосредованные принципом добросовестности, структурно выраженным во взаимности обязательств, получают правовое измерение[563].

в) Происхождение понятия «опуаНауца» в учении Лабеона

Для иллюстрации «ultro citroque obligatio» Лабеон обращается к греческому термину «синаллагма» в словах «quod Graeci synallagma vocant» («то, что греки называют синаллагмой»).

Можно выдвинуть следующие гипотезы о значении «синаллагмы» в толковании фрагмента: 1) греческий термин «синаллагма» указывает на существование взаимно обязывающих договоров в греческом праве; 2) Лабеон пытается объяснить относительно новый для римской юридической лексики термин «контракт» словом из греческого языка; 3) «синаллагма» выражает идею соглашения и показывает, что Лабеон понимал под «контрактом» двустороннюю сделку; 4) Лабеон дает указание на связь понятия «контракт» с учением Аристотеля о синаллагме.

Первой из трактовок придерживается М. Таламанка. По его мнению, Лабеон ссылался на параллельную форму взаимных договоров в греческом праве. При этом отсутствие источников, подтверждающих существование синаллагматических контрактов в греческом праве, как считает ученый, не является доказательством того, что параллельная правовая форма в греческом праве не существовала[564]. Со сходным толкованием недавно выступил П. Грёшлер[565]. Верным представляется направленное против теорий о рецепции греческого права замечание А. Бискарди, указавшего, что Лабеон не мог ссылаться на греческую концепцию взаимного договора, поскольку в греческом праве отсутствовал институт обязательства как таковой[566]. Всякая юридическая сделка была для греков актом, направленным на распоряжение, фактический перенос собственности другому лицу.

Толкования об использовании Лабеоном греческого термина из обыденной лексики для объяснения римской концепции договора придерживаются Ф. Галло[567], М. Сардженти[568], Х.П. Бенёр[569]. Термин «синаллагма» имел широкую гамму значений и мог обозначать «сделку», «соглашение», «контракт», «согласие», но также «отношение, возникающее из соглашения». Лабеон для прояснения значения термина «контракт» сузил значение греческого термина до идеи взаимности обязательства, придав греческому термину новое техникоюридическое значение взаимности обязательств.

С трактовкой о воплощении в синаллагме идеи соглашения выступили, например, Й. Партш[570] и Р. Санторо[571]. Последний отмечает, что термин «синаллагма» в греческом языке претерпел семантическую эволюцию, в результате чего приобрел значение «соглашение». Й. Партш и Р. Санторо в обоснование своего подхода обращаются к тексту Базилик (Bas., 2, 2, 17). В нем цитируется фрагмент D. 50, 16, 19 и приводится определение контракта: «...contractum autem ex utraque parte obligationem, quam Graeci synallagma vocant...»[572] («...контракт же - это обязательство каждой из сторон, что греки называют синаллагмой...»). В отличие от текста Дигест, контракт отождествляется в греческом тексте с двусторонней сделкой, или соглашением, а «синаллагма» означает скорее «соглашение». С критикой такой аргументации выступил А. Бискарди, отметивший, что в Базиликах, в отличие от текста Дигест, фрагмент D. 50, 16, 19 умышленно передается неточно, и «синаллагма» переводится как «communi consensu contrahere», чтобы восстановить гармонию с четырехчастным делением Гая, который говорит о консенсуальных, но не о взаимных договорах. С этой целью содержание фрагмента D. 50, 16, 19 было переработано греческими авторами. К этому следует добавить аргумент, вытекающий из буквального толкования текста. Как верно отмечают К.А. Канната[573] и Ф. Г алло[574], выражение «quod Graeci synallagma vocant» стоит после слов «ultro citroque obligatio», а не «contractum». Значит, оно разъясняет «ultro citroque obligatio», а не «contractum».

Наконец, последняя гипотеза исходит из того, что синаллагма у Лабеона является ссылкой на учение о взаимном обмене, сформулированное в 5-й книге «Никомаховой этики» Аристотеля. А. Маффи оценивает учение о синаллагме Аристотеля как генеральную теорию обмена, повлиявшую также на развитие римской правовой мысли19. К числу ученых, видящих в синаллагме Лабеона след учения Аристотеля, относятся, например, А. Скьявоне[575], А. Бискарди[576]. При этом Бискарди добавляет, что выражение «quod Graeci synallagma vocant», возможно, сокращено составителями Дигест и изначально оно выглядело следующим образом: «quod Graeci quidam duce Aristotele synallagma vocant» («то, что греки вслед за Аристотелем называют синаллагмой»)[577]. С критикой идеи рецепции выступил К. Пеллозо. Исследователь отмечает, что Аристотель говорит о синаллагме как о добровольном обмене, проявляющемся на уровне договора во взаимности предоставлений. Для Лабеона, как следует из приведенных им примеров контракта (купли-продажи, найма и товарищества), прототипом синаллагмы являлись консенсуальные договоры с взаимным характером возникающих обязательств, а не предоставлений[578]. Если бы Лабеон говорил о синаллагме в значении добровольного обмена Аристотеля, то он отнес бы реальные договоры с меновой структурой также к категории синаллагматического контракта. Но, как видно из фрагмента, реальные сделки охватываются в его понимании понятием «actum». С критикой взгляда о прямой рецепции Лабеоном учения Аристотеля выступил также Дж. Гроссо[579]. Исследователь подчеркивает, что «синаллагма» у Аристотеля выступает в качестве родового понятия, охватывающего добровольный и недобровольный обмен. У Лабеона понятие «синаллагма» ограничено лишь областью обязательств из контракта. Кроме того, в учении Аристотеля о синаллагме акцентируется идея восстановления равенства, присущая уравнительной справедливости. Теория Аристотеля является слишком абстрактной по сравнению с конкретным правовым учением Лабеона о взаимности обязательств. О прямом восприятии дихотомии Аристотеля между добровольным и недобровольным обменом, по мнению Дж. Гроссо, допустимо говорить применительно к более позднему периоду развития римского права, когда утверждается двухчастное деление обязательства на контракты и деликты, которые соответствовали идеям добровольного и недобровольного обмена соответственно[580]. В действительности Лабеон увидел в синаллагме Аристотеля близкую своим воззрениям на контракт теорию обмена, которую он воспринял, переработав в правовую концепцию. Учение Лабеона, с одной стороны, концептуально шире идеи обмена, поскольку охватывает не только меновые контракты, с другой, уже, поскольку ограничивается областью договорных обязательств[581].

г) Перечень примеров контракта в дефиниции

Лабеон сопровождает определение контракта примерами: «... contractum autem ultro citroque obligationem. veluti emptionem venditionem, locationem conductionem, societatem...» («.контракт же - это взаимное обязательство. как-то: договоры купли-продажи, найма, товарищества.»). Установление перечня приведенных примеров как закрытого или приблизительного имеет значение для оценки его концепции как нормативного или описательного учения. С толкованием о том, что перечень контрактов является примерным, выступают Ф. Галло[582], Р. Санторо[583], К.А. Канната[584], П. Грёшлер[585], Ф. Хорак[586]

и многие другие. Если предположить, что перечень Лабеона носит приблизительный характер, то, значит, он приводит названные фигуры купли - продажи, найма, товарищества лишь для иллюстрации и оставляет возможность квалификации в качестве контракта для иных, в том числе атипичных, сделок с синаллагматической структурой возникающих из них обязательств. Такая интерпретация закрепляет за учением Лабеона характер нормативной концепции. В то же время Х.П. Бенёр584 585 586 [587], М. Таламанка[588], С. Пероцци[589], М. Сардженти[590], Б. Шмидлин[591] не видят в контракте Лабеона абстрактного нормативного понятия и полагают, что оно ограничивалось лишь

приведенными примерами договоров купли-продажи, найма и товарищества.

Союз «veluti», которым Лабеон вводит перечень контрактов, использовался в римской юридической лексике в значениях «словно», «как будто», «как бы», «как-то», «например» и т.д.[592] Всем им свойственна идея приблизительности, иллюстративности. Это подсказывает, что Лабеон не ограничивал контракт типичными синаллагматическими договорами. В других фрагментах он употребляет понятие «контракт» в отношении иных типичных договоров, в том числе потенциально синаллагматических, а также в отношении атипичных сделок. Все это указывает на то, что Лабеон сформулировал абстрактное понятие контракта, используемое для квалификации широкого круга взаимных обязательств из договора. В условиях характерной для римского права

типичности договоров[593], учение о контракте Лабеона было способно решить многие вызванные типичностью проблемы договорной практики[594]. Синаллагматический характер договора товарищества

Как следует из фрагмента, Лабеон относит товарищество к числу взаимных договоров. В отличие от купли-продажи, в товариществе отсутствует меновое основание, и данный договор не является встречным в строгом смысле этого слова[595]. В связи с этим в романистике и цивилистике[596] уже длительное время ведутся дискуссии о том, можно ли квалифицировать товарищество как взаимный (синаллагматический) или встречный договор. Во многом они продиктованы неправильным отождествлением синаллагматического и встречного договоров или же узким пониманием синаллагматического договора как такого, в котором очевидно формализована идея обмена. Взаимность в договоре товарищества видят, например, Р.Й. Потье[597], Б. Виндшайд[598], Х. Дернбург[599], Ф. Канчелли[600], М. Таламанка[601], В. Аранджио-Руиц[602], Й.Д. Харке[603], Ф. Г алло[604], С. Вьяро[605], А. Хуэк[606] и др.

В то же время благодаря сильному влиянию работ Ф. Виакера о природе товарищества в римском праве в современной догматике стало утверждаться понимание товарищества как кооперационного договора, на основании которого стороны объединяют усилия ради общей цели - учреждения товарищества и в котором отсутствует синаллагматическая взаимозависимость обязательств600 601 602 603 604 605 606 [607]. Концепция Ф. Виакера была основана на сфере применения иска из договора товарищества (actio pro socio) Он носил штрафной характер, не имел содержанием требование к другому участнику о внесении вклада в товарищество и был направлен на ликвидацию товарищества и проведение окончательных расчетов, а также разделение прибыли и убытков после ликвидации товарищества. Заявление иска приводило к окончанию товарищества между товарищами. Поскольку на основании actio pro socio участник не мог требовать внесения вклада, договор об учреждении товарищества нельзя оценивать как взаимно обязывающий, поскольку требование о внесении вклада не сопровождалось соответствующей исковой защитой, а в самом товариществе отсутствовала совместная собственность. Этот традиционный взгляд восходит еще к А. Бехманну[608]. Главным возражением против такого ограниченного толкования actio pro socio является то, что данный иск относился к числу исков по доброй совести (iudicia bonae fidei) и принцип добросовестности как генеральный принцип договорного права, формализованный в особом исковом производстве, приводил к тому, что actio pro socio мог, кроме прочего, выполнять функцию присуждения товарища к исполнению обязанностей, и лишь в крайнем случае к ликвидации товарищества. Об этом свидетельствуют также следующие положения Дигест: D. 17. 2. 65 pr.; D. 17. 2. 63.10[609] . Относительно влияния actio pro socio на квалификацию товарищества следует вспомнить точный аргумент А. Бурдезе, который отметил, что использование actio pro socio в том числе для прекращения товарищества в случае, если товарищ не внес свой вклад, является процессуальным воплощением функциональной синаллагмы и принципа «exceptio non adimpleti contractus», согласно которому нельзя потребовать встречного обязательства, не исполнив своего[610].

Далее Ф. Виакер отмечает, что в самом товариществе отсутствовала совместная собственность. На этом основании он приходит к выводу, что договор товарищества опосредовал вхождение новых товарищей в уже существующую имущественную общность[611], а само товарищество являлось наследником римского консорциума и договором «ius civile». Общая собственность товарищей имела под собой правомерное основание («iusta causa»), которым в то же время не был сам договор товарищества, а мог выступить договор купли-продажи при совместной покупке вещи. Иными словами титул приобретения «pro socio» для приобретения на основании «traditio» или «usucapio» в источниках найти не удается.

Подход Ф. Виакера встретил противодействие главным образом со стороны В. Аранджио-Руица[612], но в целом был положительно воспринят прежде всего в немецкой юриспруденции[613].

Внимания заслуживает обзор аргументов, выдвинутых противниками синаллагматического характера товарищества. Первый связан с отсутствием менового характера в основании договора товарищества. Например, Й.Д. Харке[614], Х.П. Бенер[615], Ф. Шульц[616], К. Пеллозо[617] и многие другие отмечают, что цель товарищества, в отличие от купли-продажи и найма, состоит в достижении общей социальной цели по учреждению товарищества и получению выгод от участия в нем, что исключает единую цель договора. Со сходным тезисом выступает Р. Цимерманн, указывая на отсутствие антагонизма интересов товарищей как причину, по которой договор товарищества нельзя отнести к числу синаллагматических[618].

Оспаривая такую оценку товарищества, отметим следующее: во-первых, кооперационный характер договора товарищества не исключают ни взаимности обязательств, ни менового основания, не очевидно, но косвенно представленного в товариществе. Взаимность обязательств не исчерпывается обменом, а понимается шире. Товарищество - это пример взаимного договора, в котором взаимность обязательств товарищей одновременно не означает их очевидную зависимость и каузальную связь на уровне предоставлений[619]. Во- вторых, идея обмена или, скорее, взаимного обогащения в договоре товарищества косвенно, но представлена, так как каждый из товарищей принимает перед другим обязательство к определенному предоставлению в обмен на определенную часть доходов от деятельности товарищества в будущем[620]. По верному замечанию С. Вьяро[621] и Л. Г арофало[622], Лабеон понимал идею обмена широко в том смысле, что исполнение, обременяющее одну из сторон, в итоге приносило выгоду другой стороне - пусть не прямо, но через прибыль от участия в товариществе. Следует добавить, что римская модель товарищества не предполагала учреждение юридического лица при объединении вкладов, поэтому товарищи хотя и преследовали общую цель по созданию товарищества, обязанности принимали друг перед другом, а не перед некоторой имущественной общностью. Антагонизм интересов, на отсутствие которого указывает Р. Циммерманн, в действительности, как показал В. Аранджио-Руиц, присутствует в товариществе. Каждый из товарищей желает вложить как можно меньший вклад в обмен на получение выгод и прибылей от участия в товариществе[623].

Отождествлением понятий взаимного и синаллагматического договоров вызван следующий аргумент, который сводится к тому, что, поскольку в товариществе обязательства сторон по внесению вкладов однородны, нереализуема идея обмена, требующего разнородности предоставлений. Так, Р. Мюллер отмечает, что, поскольку синаллагматический договор служит удовлетворению разных имущественных потребностей, необходимой становится гетерогенность предоставлений, как она имеет место в куплепродаже или найме[624]. В товариществе, как правило, обязанности участников состоят в объединении имущества и действительно однородны[625]. Но уже тот факт, что обязанности сторон товарищества могут быть гетерогенны, когда один из товарищей может осуществлять вклад в деньгах, другой - в личном участии, показывает, что гетерогенность предоставлений не образует признак синаллагматического договора.

Наконец, последняя опора, на которой пытаются удержать свою позицию критики взаимного характера договора, сводится к тому, что договор товарищества является многосторонним. Гетерогенность обязанностей в классических синаллагматических договорах типа купли-продажи приводит к тому, что в синаллагматическом договоре образуются две группы интересов или две противостоящие друг другу стороны договора, взаимозависимость которых очевидна. В то же время в процессе исполнения договора товарищества обязанности сторон образуют оппозиции друг к другу, когда, например, исполнение своего обязательства одними участниками дает основание требовать такого исполнения от других[626]. Многосторонность в товариществе затрагивает количество сторон договора, но не исключает взаимность возникающих из него обязательств. Так, обязанность одного из товарищей внести своей вклад противостоит обязанности всех остальных сделать то же. Иными словами, излюбленный Р. Циммерманном антагонизм интересов в товариществе прослеживается и на генетическом уровне: основанием принятия на себя обязательства одним из товарищей в договоре товарищества выступает принятие на себя обязательства всеми остальными товарищами по созданию товарищества.

На основе проведенного анализа можно сделать вывод, что товарищество является взаимным договором и содержит в себе элементы встречного, или менового, отношения. Применительно к нашему фрагменту отнесение Лабеоном товарищества к числу синаллагматических контрактов позволяет установить объем понятия «ultra citroque obligatio». Лабеон не ограничивает понятие контракта договорами, в которых имеет место встречность предоставлений, но понимает контракт шире, относя к нему вообще взаимные обязательства и понимая идею обмена широко[627].

<< | >>
Источник: Новицкая Анна Андреевна. СТАНОВЛЕНИЕ УЧЕНИЯ О КОНТРАКТЕ В РИМСКОЙ ЮРИСПРУДЕНЦИИ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва 2014. 2014

Еще по теме Структура фрагмента:

  1. Агаркова Наталья Эдуардовна. КОНЦЕПТ "ДЕНЬГИ" КАК ФРАГМЕНТ АНГЛИЙСКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА (на материале американского варианта английского языка) 10.02.04. - германские языки. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук.Иркутск, 2001, 2001
  2. 3.2. Структура отчета о прибылях и убытках
  3. ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ И ПОСТМОДЕРНИЗМ
  4. Инновационная инфраструктура как фактор успешной инновационной деятельности
  5. Структура та конструкція норм права.
  6. Структура заключения эксперта.
  7. 3.2. Моделирование в структуре ситуационного подхода в криминалистике и следственной практике
  8. § 1. Понятие правосознания, его структура и виды
  9. 44. Система права: понятие и структура.
  10. 67. Система права: понятие и структура.
  11. Система та структура державної виконавчої служби
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -