<<
>>

§ 6.1. Понятие суть и значение идеи res judicata в уголовном судопроизводстве России

Ранее отчасти уже отмечалось, что категория «res judicata» содержательно связана с пониманием и характеристикой окончательных актов суда[771]. Приводились и анализировались также позиции тех ученых, которые отмечали, что категория «правовая определенность» и «res judicata» - тождество единого правового явления.

В силу этого попытки к определению самостоятельного бытия каждой из этих категорий изначально лишены оснований и результата[772].

В настоящем исследовании был обоснован тезис о том, что основа идеи res judicata является фундаментальной и во многом определяющей для понимания и исследования окончательных актов суда, однако не исчерпывающей всего содержания состояния правовой определенности. Для задач и предмета исследования принципиально и то, что значительный интерес российской уголовно-процессуальной доктрины к исследованию сути и назначения отправления правосудия по проверке окончательных актов суда в экстраординарных процессуальных порядках (кассация и надзор; гл. 47.1 и 48.1 УПК РФ) и весомые результаты этого анализа позволяют не повторяться в достаточно решенных вопросах и воспринять в качестве достоверных систему следующих определяющих тезисов.

1. Для правильного понимания идеи res judicata следует, прежде всего, принять во внимание ее трактовку с позиций классического римского права, где это понятие включало в себя ряд значимых правовых констатаций:

(а) спорная ситуация урегулирована (по существу) - вынесено итоговое судебное решение, окончательно определяющее правовое состояние (права и обязанности) сторон, участвующих в судебном разрешении спора;

(б) решение вступило в законную силу; как следствие, сторонам императивно вменяется в обязанность руководствоваться данным решением непосредственно как законом;

(в) в случае повторного обращения с тождественным иском становится возможным применение судом возражения о решенном деле, что исключает повторение процесса по окончательно решенному делу[773].

Отсюда логическая основа идеи res judicata, как правило, концентрируется в двух латинских максимах: «В общественных интересах, чтобы судебный процесс имел окончание» и «Никто не должен представать перед судом дважды по одному и тому же делу»[774].

Последнее принципиально подчеркивает Ж. Пикерез, констатируя, что следствием действия res judicata в уголовном судопроизводстве выступает недопустимость повторного возбуждения уголовного иска в отношении тех же преступных фактов, что в итоге соответствует общепризнанному правилу международного правового характера, известному как non bis in idem[775].

А.Я. Клейменов также пишет о том, что признаваемый всеми юрисдикциями принцип res judicata представляет собой положение, согласно которому единожды окончательно разрешенное дело не может быть пересмотрено. В обоснование этого вывода приводятся позиции Ч. Райта, определяющего

существо принципа res judicata в реализации функций правовой определенности окончательного решения по делу, его исключительности, поскольку «если спорящие стороны могут просто пересмотреть разрешенный ранее спор, не будет ни конца судебной тяжбе, ни начала судейского авторитета. Окончательность (судебного конфликта) не только является чертой судопроизводства, но и необходимым условием существования судебной власти»[776].

2. Категория res judicata в ее «классической» правовой традиции не могла быть присуща производствам и итоговым актам суда, принимаемым по итогам отправления правосудия в суде первой или апелляционной инстанции. Указанное и «к месту», и методически точно подмечено профессором Л.В. Головко, последовательно подчеркивающим принципиальную разницу между пониманием окончательной сути актов суда в европейской и российской уголовно-процессуальной традиции[777].

Применительно к первой: по рассмотрении дела в суде первой и апелляционной инстанции, решение суда объективируется как окончательный акт суда, - в части исследования доказанности фактических обстоятельств дела, - но акт, не вступивший в законную силу.

Потенциально предполагается, что этот акт может стать предметом кассационной проверки (в его юридической части), исключительно по реализации которой он объективируется как вступивший в законную силу. Отсюда, кассация, с одной стороны, служит гарантией обеспечения единства закона в правоприменительной практике[778]; с другой - гарантией res judicata и в фактической, и в юридической части окончательных актов суда[779].

Применительно к российской традиции все обстояло иначе, ибо по рассмотрении дела в апелляционной (ранее - кассационной[780]) инстанции акт правосудия одновременно признавался и окончательным и вступившим в законную силу. Признание указанного не препятствовало тому, чтобы последовательно проверить этот «окончательный» акт в нескольких экстраординарных надзорных инстанциях, как по «вопросам факта», так и по вопросам «законности», несмотря на публичные декларации о решающей силе и ценности правила res judicata для российского права и правосудия.

3. Не удивительно, что с позиций ЕСПЧ подобный порядок проверки не признавался ни эффективным национальным средством судебной защиты интересов и прав заинтересованных лиц[781], ни оптимальным правовым средством, обеспечивающим фундаментальную ценность res judicata, как для спорящих по делу сторон, так и в целом для обеспечения правовой определенности в государстве и обществе[782].

4. Исправить указанное был призван Федеральный закон № 433-ФЗ от 29 декабря 2010 г. и по содержанию, и по назначению призванный к кардинальному реформированию судебных контрольно-проверочных производств, направленных к проверке состоявшихся актов суда (апелляция, кассация и надзор), в соответствии с классическими европейскими образцами.

Прежде всего, апелляционная форма проверки, обеспечивающая полную и всестороннюю проверку как фактической, так и юридической стороны приговора не вступившего в законную силу была распространенна на все акты суда, постановленные по первой инстанции (гл.

45.1 УПК РФ). Указанным, как декларировалось, обеспечивалось конституционное право заинтересованных лиц на пересмотр приговора, как минимум, в еще одной более опытной и компетентной инстанции. При этом, правда, в силу российской традиции итоговые апелляционные акты объективировались одновременно и как окончательные (в фактической части), и как вступившие в законную силу

- акты res judicata. Последнее, не препятствовало проверке указанных актов (в последовательно сменяемых кассационных инстанциях и в порядке надзорного производства) на предмет их соответствия публичной законности.

Более кардинально была реформирована кассационная форма проверки (гл. 47.1 УПК РФ), нормативной основой которой стал «образец» (процессуальная форма) надзорной формы проверки судебных решений, достаточно апробированный в дореформенном уголовном судопроизводстве России[783]. Наиболее принципиальными при этом оказались новеллы, связанные: с установлением единого объекта кассационной и надзорной проверки

- итоговые и промежуточные акты суда, вступившие в законную силу;

с единым предметом непосредственной проверки и оценки суда - исключительно юридическая законность итоговых актов, выступающих предметом экстраординарной проверки (ст. 401.1, ч. 2 ст. 412.1 УПК РФ);

с общими требованиями закона к форме и содержанию кассационных и надзорных жалоб/представлений; едиными и пресекательными сроками обжалования; единым порядком подачи жалоб в управомоченный суд, процессуальным порядком их предварительной проверки, конвенциальным единством решений по факту их внесения в вышестоящий суд;

с единой процессуальной формой деятельности кассационного и надзорного состава суда по проверке и разрешению жалоб по существу;

с едиными основаниями к отмене/изменению окончательных актов суда; едиными итоговыми видами решений по результатам проверки[784].

Несмотря на то, что уголовно-процессуальной доктриной констатировалась лишь формальная «смена вывесок» в именовании дореформенных надзорных инстанций[785], и доминирующее закрепление для них (несколько видоизмененной) единой надзорно-кассационной формы проверки[786], верилось именно в реализацию целей реформы.

Предлагалось «ввести новый кассационный порядок проверки судебных решений, ...основная цель которого заключается в проверке вступивших в законную силу приговоров, определений и постановлений суда исключительно по вопросам права»[787].

Усматривая в последнем определяющий вектор предложенной законодателем реформы, одни из ученых надеялись на эволюционное возвращение российской кассации к исходным и классическим своим образцам[788].

Другие, напротив, обращаясь к непримиримым противоречиям между декларируемой официально целью и реальным содержанием предложенной формы кассационно-надзорной проверки, однозначно констатировали вывод о том, что Федеральный закон от 29 декабря 2010 г. «не только не восстановил, вопреки заявлениям законодателя “классическую кассацию”, но, напротив, извратил институт кассации даже в большей степени, нежели извратило его в свое время советское право»[789].

Наиболее остро суть указанных «извращений», во-первых, проявляла себя в противоречии между «классической» сутью res judicata, оформленной в виде категорического запрета на пересмотр окончательных актов суда, и конституционным правом заинтересованных лиц на судебную защиту своих интересов и нарушенных прав, на справедливое отправление правосудия. Кроме того, в акцентуации противоречия в центральном вопросе обновленной кассационной и надзорной проверки (гл. 47.1, 48.1 УПК РФ): методически ясном и точном определении действительного предмета проверки и оценки суда вышестоящей инстанции.

Несмотря на, казалось бы, ясное указание закона о том, что предметом подобной проверки являются исключительно свойства законности постановленных актов суда (ст. 401.1, ч. 2 ст. 412.1 УПК РФ) и невозможность проверки свойств фактической обоснованности указанных актов или свойств их справедливости, законодатель одновременно апеллировал к регламентации норм, допускающих «поворот к худшему» в положении осужденного (ст. 401.6, ч. 9 ст. 401.13, ч. 5 ст. 401.16 УПК РФ).

Тем самым, в непосредственном предмете данной (экстраординарной) проверки, как справедливо отмечал Н.Н. Ковтун[790], отражается свойство справедливости постановленных актов суда - более не являющееся надлежащим предметом кассационной или надзорной проверки.

По нарастающей публиковались и суждения российской уголовнопроцессуальной доктрины, согласно которым формулировался тезис о том, что требования законности и обоснованности судебных решений неразрывно связаны между собой. Соответственно, приговор, «содержащий выводы, не соответствующие фактическим обстоятельствам дела, заведомо незаконен»[791]. «Закономерно» следовал и вывод о том, что реальная проверка кассационным или надзорным судом «вопросов права» невозможна без всесторонней проверки тем же судом «вопросов факта» (фактической обоснованности итоговых выводов суда, изложенных в приговоре)[792].

С последним, как выяснилось, «согласился» и Пленум Верховного Суда РФ, исчерпывающе разъяснив, что:

отменяя приговор и направляя дело на новое судебное рассмотрение по мотивам, ухудшающим положение осужденного, или принимая решение об изменении вида и размера наказания, назначенного осужденному, ... суд кассационной инстанции не входит в обсуждение справедливости приговора, а лишь проверяет вопросы о правильном соблюдении норм Общей части Уголовного кодекса РФ (п. 10 пост.)[793]. Фактически - свойства законности, действуя в рамках законного предмета проверки;

оценка кассационным судом правильности применения норм уголовнопроцессуального права включает в себя и оценку такого свойства исследованных доказательств как их допустимость. В этой связи, акцентирует пленум, доводы жалоб о нарушениях уголовно-процессуального закона при исследовании или оценке доказательств (например, обоснование приговора недопустимыми доказательствами), повлиявших на правильность установления судом фактических обстоятельств дела и приведших к судебной ошибке, не должны оставляться без всесторонней проверки и оценки вышестоящим судом (п. 10 пост.).

Таким образом, как в интерпретациях пленума, так и в суждениях российской уголовно-процессуальной доктрины предмет кассационной и надзорной формы проверки оказался не столь однозначен. Закономерно возникли вопросы о том, какие именно обстоятельства, теоретические аргументы или тенденции текущей судебной практики стали основой:

как для «эволюционного» изменения позиций и выводов целого ряда исследователей, в том числе стоявших у истоков реформы от 29 декабря 2010 года (Закон № 433-ФЗ)[794];

так и легальной основой для озвученных констатаций пленума и последующих за ними закономерностей в практической реализации обновленной надзорно-кассационной формы проверки (гл. 47.1, 48.1 УПК РФ)[795].

Для того чтобы достоверно ответить по сути каждого из вышеуказанных противоречий установленной надзорно-кассационной формы проверки следует, прежде всего, апеллировать к системности нормативного регулирования деятельности суда по отправлению правосудия, обеспечению конституционного права судебной защиты, проверке окончательных актов суда. При этом целесообразно ограничить рамки анализа и в качестве исходного, фундаментального базиса дальнейших суждений и выводов воспринять следующие константы российской уголовно-процессуальной доктрины:

1) в рамках действующей надзорно-кассационной формы проверки (гл. 47.1, 48.1 УПК РФ) принцип правовой определенности (в том числе в контексте следствий res judicata) находится в явной коллизии с конституционным принципом обеспечения права заинтересованных лиц на судебную защиту своих нарушенных интересов и прав. Первый, акцентируясь в сути и следствиях res judicata, призван к обеспечению стабильности окончательных актов суда, стабильности установленных судом правовых состояний, правовой определенности права. Второй, проявляясь в праве граждан на судебную защиту, закреплен в качестве такого конституционного права (ч. 3 ст. 56), которое не может быть ограничено ни при каких условиях[796]. На этой же принципиальной позиции стоит Конституционный Суд РФ, указывая, что право максимальной судебной защиты относится к основным неотчуждаемым правам и свободам человека и одновременно выступает гарантией всех других прав и свобод[797];

2) идея правовой определенности, и право на судебную защиту играют ключевую роль в обеспечении юридической и социальной справедливости в сфере отправления правосудия. Практически неограниченное право на судебную защиту, безусловно, обеспечивает заинтересованным лицам возможность добиваться исправления судебных ошибок и восстановления нарушенной справедливости. Идея res judicata придает судебной защите характер определенности, гарантируя стабильность окончательных актов суда, неизменность установленных судом отношений, практическую исполнимость итоговых актов суда. В этой связи отрицать весомую ценность каждого из названных правил (идей) для справедливого отправления правосудия в принципе нет оснований; вопрос лишь в пределах «подавления» одной идеи другой;

3) и правовой определенности (здесь - контекст res judicata), и праву на судебную защиту свойственно общее для принципов права агрессивное стремление занять в правовой системе доминирующее положение, абсолютизироваться, прийти к такому состоянию, когда заложенные в них нормативные предписания реализуются без каких-либо ограничений. Абсолютизация res judicata предполагает фактическую непреодолимую окончательность вступивших в законную силу актов суда, категорический запрет к их пересмотру, изменению. Возведенное в абсолют право на судебную защиту гарантирует ничем не ограниченную возможность отмены, изменения любых, в том числе окончательных, актов суда с целью исправления нарушений закона. Соответственно, взаимодействуя внутри системы пересмотра вступивших в законную силу решений, эти идеи находятся в жесткой динамической оппозиции по отношению друг к другу, стремятся к властному доминированию и максимальному подавлению содержания своей противоположности[798].

В таком виде рассматриваемые принципы, как верно пишет И.С. Дика- рев[799], оказываются несовместимыми друг с другом, представая в качестве ан- тиномии[800], т. е. противоречия между рядом положений, из которых каждое имеет вполне законную силу.

Весомая юридическая сила принципа res judicata при этом акцентирована в следующих правовых константах (национального и международного правового характера):

а) в п. 7 ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г. закреплено: «Никто не должен быть вторично судим или наказан за преступление, за которое он уже был окончательно осужден или оправдан в соответствии с законом и уголовно-процессуальным правом каждой страны»[801];

б) пунктом 1 ст. 4 Протокола № 7 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г. гарантируется: «Никакое лицо не должно быть повторно судимо или наказано в уголовном порядке в рамках юрисдикции одного и того же государства за преступление, за которое это лицо уже было окончательно оправдано или осуждено в соответствии с законом и уголовно-процессуальным законодательством этого государства»[802];

в) Европейский Суд по правам человека в том же нормативном контексте констатирует: принцип правовой определенности является одним из основных аспектов верховенства права[803]. В данной связи:

возобновление уголовного судопроизводства, при наличии акта res judicata, возможно лишь в тех случаях, когда серьезные законные соображения перевешивают принцип и силу правовой определенности[804].

ни одна из сторон не может требовать пересмотра окончательного акта суда в целях проведения повторного слушания и получения нового решения исключительно в своем интересе; полномочие вышестоящего суда по пересмотру подобного акта должно осуществляться в целях исправления (фундаментальных) судебных ошибок, неправильного отправления правосудия, но не нового пересмотра по существу; пересмотр не может считаться скрытой формой обжалования, ...возможное наличие двух точек зрения по одному вопросу не может являться легальным основанием для пересмотра; отступления от принципа res judicata оправданны, когда являются обязательными в силу обстоятельств существенного и непреодолимого характера[805];

основания пересмотра, отмены или изменения вступивших и не вступивших в законную силу судебных решений должны быть принципиально отличны, так как возобновление окончательно завершенных производств со ссылкой на «чрезвычайно неясно сформулированные и зыбкие основания» в принципе не обеспечивает сути res judicata[806].

Отсюда, российские производства, призванные к проверке окончательных актов суда, однозначно охарактеризованы ЕСПЧ в качестве исключительных средств судебной защиты, не обеспечивающих ни доступности данной защиты, ни ее эффективности[807]. В силу указанного, заинтересованные лица (заявители) в принципе не обязаны исчерпывать эти экстраординарные средства судебной защиты для того, чтобы иметь законное право для обращения к субсидиарному механизму обеспечения своих нарушенных интересов и прав в лице ЕСПЧ[808];

г) в пункте 2 ст. 7 Конвенции СНГ о правах и основных свободах человека от 26 мая 1995 г. также записано: «Никто не должен быть осужден или наказан вторично за преступление, за которое он уже был осужден или понес наказание на основе национального законодательства»[809];

д) наконец, непосредственно российское законодательство закрепляет рассматриваемый принцип и на конституционном, и на отраслевом уровнях: «Никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление» - (ч. 1 ст. 50 Конституции РФ); «Никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление» (ч. 2 ст. 6 УК РФ).

Таким образом, как в сути, так и в правовых следствиях указанных правовых предписаний, в том числе международного правового характера содержатся достаточные основания для абсолютизации законной силы идеи res judicata в экстраординарных производствах проверки (кассация и надзор; гл. 47.1, 48.1 УПК РФ).

Не менее весома основа конституционного принципа обеспечения максимальной судебной защиты интересов и прав заинтересованных лиц:

а) согласно ст. 8 Всеобщей декларации прав человека (1948 г.) каждому человеку в случае нарушения его основных прав, предоставленных ему конституцией или законом, гарантируется право на эффективное восстановление в правах компетентными национальными судами;

б) Международный пакт о гражданских и политических правах (1966 г.) возлагает на государства обязанность обеспечить эффективные средства правовой защиты всем лицам, права и свободы которых нарушены;

в) как в соответствии с нормами Международного пакта о гражданских и политических правах (ст. 2, 14), так и нормами ст. 8 и 29 Всеобщей декларации прав человека и ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод судебная защита, обеспечиваемая государством, должна быть справедливой, компетентной, полной и эффективной;

г) согласно п. 2 ст. 4 протокола № 7 к Европейской конвенции принцип non bis in idem «не препятствует повторному рассмотрению дела в соответствии с законом и уголовно-процессуальным нормами соответствующего государства, если имеются сведения о новых или вновь открывшихся обстоятельствах, или если в ходе предыдущего разбирательства были допущены существенные нарушения, повлиявшие на исход дела».

Не столь однозначны в этом вопросе правовые позиции высшего органа конституционного правосудия:

в постановлении от 2 февраля 1996 г. № 4-П Конституционный Суд РФ резюмировал, что ошибочное судебное решение не может рассматриваться как справедливый акт правосудия и должно быть исправлено[810];

в определении от 3 июля 1997 г. № 87-О правовые позиции более содержательными. Суд, в частности, указывает, что исключения из запрета повторно осуждать за то же деяние и, следовательно, пересматривать окончательные приговоры судов допускаются, лишь если это необходимо в силу новых или вновь обнаруженных обстоятельств, в том числе указывающих на судебную ошибку, приведшую к незаконному осуждению. В других случаях, окончательные приговоры судов пересмотру не подлежат[811];

в постановлении от 17 июля 2002 г. № 13-П Суд констатирует, что федеральный законодатель, предусматривая возможность отмены вступившего в законную силу приговора и пересмотра уголовного дела, обязан сформулировать точные и четкие критерии и основания подобной отмены, с учетом того, что речь идет о таком решении судебной власти, которое уже вступило в законную силу и которым, следовательно, окончательно решены вопросы о виновности лица и мере наказания[812]. Особая осторожность при этом необходима при нарушении исключения из общего правила о запрете поворота к худшему, который допустим лишь в качестве крайней меры, когда неисправление судебной ошибки искажало бы саму суть правосудия, смысл приговора как акта правосудия, разрушая необходимый баланс конституционно защищаемых ценностей, в том числе прав и законных интересов осужденных и потерпевших[813];

в постановлении от 8 декабря 2003 г. № 18-П Конституционный Суд разъясняет, что существенные нарушения норм УПК РФ, допущенные в досудебном производстве, исключают принятие по делу судебного решения, отвечающего требованиям справедливости. Как следствие, препятствуя постановлению справедливого приговора, такие нарушения искажают суть правосудия, а значит, являются фундаментальными. Во-вторых, впервые Суд апеллирует к существенности нарушения прав не только одного обвиняемого, но и потерпевшего по делу, чьи интересы, права и свободы также обеспечиваются конституционной идеей судебной защиты[814];

в постановлении от 11 мая 2005 г. № 5-П Конституционный Суд указывает, что Конституция РФ не исключает, а, напротив, предполагает возможность исправления судебных ошибок и после рассмотрения дела в той судебной инстанции, решение которой отраслевым законодательством признается окончательным. Отсутствие возможности пересмотра указанного судебного акта в связи с имевшим место в ходе предшествующего разбирательства существенным нарушением, которое повлияло на исход дела, означало бы, по мнению Суда, что - вопреки принципу справедливости и основанным на нем конституционным гарантиям охраны достоинства личности и судебной защиты прав и свобод человека - такое ошибочное судебное решение не может быть исправлено. Как следствие, высший орган конституционного правосудия прямо формулирует указание федеральному законодателю внести в уголовно-процессуальный закон соответствующие изменения и дополнения, с тем чтобы не допустить произвольный, не ограниченный по времени и основаниям пересмотр вступивших в законную силу судебных решений, влекущий ухудшение положения осужденного или оправданного[815];

в постановлении от 5 февраля 2007 г. № 2-П Конституционный Суд, развивая позицию об основаниях экстраординарного надзорного пересмотра, указывает, что, поскольку проверка вступивших в законную силу судебных актов означает возможность преодоления окончательности этих актов суда, законодатель должен устанавливать такие институциональные и процедурные условия их пересмотра... которые исключали бы возможность затягивания или необоснованного возобновления судебного разбирательства и тем самым обеспечивали бы справедливость судебного решения и вместе с тем - правовую определенность. В данной связи, отмечает Суд, пересмотр вступивших в законную силу судебных решений допустим в случае, если по делу допущена фундаментальная ошибка[816];

в постановлении от 16 мая 2007 г. № 6-П констатировано, что исключения из общего правила о запрете поворота к худшему допустимы лишь в качестве крайней меры, когда неисправление судебной ошибки искажало бы саму суть правосудия, смысл приговора как акта правосудия, разрушая необходимый балан конституционно защищаемых ценностей, в том числе прав и законных интересов осужденных и потерпевших[817];

в постановлении от 2 июля 2013 г. № 16-П Конституционный Суд, ссылаясь на уголовно-процессуальный закон, поддержал дифференциацию оснований кассационного и надзорного пересмотра судебных решений, указав, что существенное нарушение уголовного закона, повлиявшее на исход дела, является основанием для отмены или изменения вступивших в законную силу судебных решений; если же в ходе судебного разбирательства были допущены повлиявшие на исход дела нарушения закона, искажающие саму суть правосудия и смысл судебного решения как акта правосудия, то при пересмотре приговора, определения, постановления суда в кассационной и надзорной инстанциях допускается поворот к худшему[818].

Таким образом, с одной стороны, мы видим полное понимание высшим органом конституционного правосудия России ценности сути и следствий res judicata, и можно было бы весомо и правомерно апеллировать к данным позициям, отстаивая доминантное значение данной идеи[819]. С другой стороны, налицо последовательная «эволюция» правовых позиций данного органа:

от полного отрицания права суда на ухудшение положения осужденного по итогам экстраординарной проверки окончательных актов суда[820] до однозначного обоснования легитимности и справедливости акта поворота к худшему по итогам кассационной или надзорной проверки[821];

от констатаций, что единственно легитимным процессуальным порядком подобного пересмотра является производство по новым или вновь открывшимся обстоятельствам (гл. 49 УПК РФ)[822], до императива, что исправление судебной ошибки не только согласуется с сутью и процедурами надзорно-кассационной формы проверки, но и изначально соответствует их социально-нормативному назначению[823].

И Конституционный Суд, и законодатель, правда, более или менее последовательно оговариваются, что указанное возможно лишь при установлении экстраординарных юридических оснований, но ни ясности в последних, ни их возможного перечня пока точно не предложили ни доктрина россий- ской уголовно-процессуальной науки[824], ни практика отправления правосудия, ни высший орган конституционного правосудия.

В этой связи определяющую ценность приобретает суждение о том, что в стадии кассационного и надзорного производства противоречие между res judicata и конституционным принципом обеспечения права на судебную защиту становится диалектическим и находит свое разрешение в согласованной процедуре пересмотра вступивших в законную силу судебных решений. Именно посредством реального баланса гарантий res judicata и гарантий реализации конституционного права на судебную защиту в рамках указанных производств, с одной стороны, сохраняется парадоксальность указанных принципов. С другой - обнаруживаются их функциональное единство, способность к одновременной реализации в рамках согласованной и практически функциональной процедуры проверки[825].

В данной связи исключительно по итогам анализа, как нормативно установленной процессуальной надзорно-кассационной формы проверки (гл. 47.1, 48.1 УПК РФ), так и закономерностей объективации указанной формы непосредственно в практической деятельности по проверке окончательных актов суда можно достоверно судить либо:

о наличествующем балансе исследуемых идей применительно к установленным стадиям и производствам экстраординарного характера;

о явном доминировании одной из них в нормативной и практической сфере и нивелировании, соответственно, другой;

о состоянии перманентной неопределенности динамики права, являющей лишь образцы произвольного усмотрения судей относительно того или иного варианта разрешения спора (каждый из которых, по факту, имеет легальные нормативные основания).

Идеальным, конечно, видится баланс, исследуемых в данной работе идей, обеспечивающий и ценность res judicata, и конституционное право судебной защиты, в том числе от неправосудных актов суда. Констатация агрессивного доминирования в практической деятельности по проверке окончательных актов суда лишь одной из идей нивелирует нормативную и социальную ценность другой, несмотря на декларации в этом вопросе.

Признание возможности дискреционного усмотрения судей и легального выбора в целях разрешения спора приоритетности нормативного содержания лишь одной из идей ставит под сомнение ценность подобного правосудия, акцентирует вопросы коррупционной составляющей указанной деятельности, ее подчиненности актам внеправового характера. Отсюда определяющим как для процессуальной формы надзорно-кассационной проверки, так и ее результата является вопрос о непосредственном предмете проверки и оценки суда вышестоящей инстанции.

Имеет смысл вернуться к анализу второго основного противоречия в нормативной регламентации, в доктрине и практической реализации действующей надзорно-кассационной формы проверки судебных решений - ясному и точному определению действительного предмета проверки и оценки суда в рамках реализации исследуемых производств.

Для понимания этого противоречия и имея целью поиск оптимальных средств к его разрешению, стоит обратиться, например, к анализу позиций И.С. Дикарева - автора, на наш взгляд, одного из наиболее комплексных и интересных (в настоящее время) исследований по проблемам надзорной и кассационной формы проверки - как в историческом их генезисе, так и в контексте закона № 433-ФЗ. Тем более что, из позиций этого исследователя явствуют как нормативная «эволюция» позиций и взглядов относительно реального предмета проверки, так и акцентуация сути основной коллизии указанных производств и (возможных) средств ее разрешения.

С одной стороны, И.С. Дикарев однозначен в вопросе о том, что предмет судебного разбирательства, ограниченный проверкой исключительно вопросов права, является сущностным признаком классической надзорнокассационной формы пересмотра судебных решений. Столь же однозначен его тезис о том, что, сформулированный в таком виде предмет кассационно- го/надзорного судебного разбирательства, с одной стороны, служит гарантией принципа правовой определенности, препятствуя оспариванию правильности установления фактических обстоятельств дела после вступления судебного акта в законную силу. С другой, оставляет участникам процесса кассационного и надзорного обжалования возможность добиваться пересмотра неправосудных судебных решений, тем самым обеспечивает им конституционное право на судебную защиту. При этом И.С. Дикарев вновь принципиально оговаривается, что добиваться проверки и пересмотра данных актов суда можно лишь в их юридической части[826].

В то же время, полностью солидаризируясь (с «эволюционное изменившимися со временем) позициями профессора В.А. Давыдова, этот же автор делает вывод о том, что от правильного применения судом норм материального и процессуального права производны не только законность, но и такие свойства правосудного судебного акта, как его обоснованность и справедливость. Именно указанный вывод (в дальнейшем, и в целом по ходу исследования) служит основой обосновываемой гипотезы о неразрывной связи проверки правильности применения закона и оценки всех свойств судебного решения - законности, обоснованности и справедливости, в том числе в рамках новой надзорно-кассационной формы проверки[827].

Дело в том, поясняет указанный автор, что без выяснения обоснованности итогового судебного решения в ряде случаев бывает невозможно оценить правильность применения закона нижестоящим судом. Между тем процесс принятия любого правоприменительного решения, как известно, включает в себя два этапа (два уровня)[828]:

на первом, «информационном», этапе - субъект принятия решения, непосредственно исследуя доказательства, устанавливает юридически значимые фактические обстоятельства дела. Последние служат основанием для вынесения последующего правоприменительного решения. При этом автор оговаривается, что сама по себе информация (фактические данные) воспринимается субъектом познания не в идеально-абстрактном информационном своем состоянии, а через субъективную правовую оценку обстоятельств предмета доказывания, соотнесенных с конкретными нормами материального права. В итоге, процесс принятия итогового решения имеет дело с непрерывной правовой интерпретацией субъектом познания, как факта (фактов) исследуемого деяния, так и его юридически значимых признаков. Результаты указанной интерпретации объективируется в виде внутреннего убеждения (мотивированных выводов) субъекта принятия решения как о юридической квалификации содеянного, так и о фактической стороне познаваемого явления, отражаясь в обосновании и мотивировке принимаемого акта;

на втором, «правоприменительном» этапе - установленные фактические обстоятельства дела (деяния), через правосознание и внутреннюю убежденность субъекта познания (субъекта принятия решения), соотносятся с определенными правовыми условиями принятия процессуального решения и его легитимными целями. Именно на этом этапе (к достоверно или субъективно познанным фактам) субъектом познания применяется материальный и процессуальный закон, формируя властное правовое решение, которое этим субъектом признается законным, обоснованным, справедливым[829].

Таким образом, итоговое правоприменительное решение, основывается на доказательствах не непосредственно, а опосредованно - через выводы (правовую интерпретацию) субъекта принятия решения относительно фактических обстоятельств, с которыми закон связывает принятие того или иного решения, и его убежденность о правильном применении закона к указанным (правильно познанным) обстоятельствам. Соответственно, поясняет далее И.С. Дикарев, в деятельности судов вышестоящих инстанций следует строго разграничивать проверку обоснованности проверяемых судебных решений первого и второго уровня.

Проверка обоснованности первого уровня выражается в уяснении управомоченным субъектом проверки (в рассматриваемом случае - кассацион- ным/надзорным судом) правильности установления фактических обстоятельств дела. Вышестоящий суд самостоятельно проверяет (оценивает), подтверждаются ли выводы нижестоящего суда относительно наличия юридически значимых фактических обстоятельств дела исследованным в ходе судебного разбирательства доказательствам.

Проверка обоснованности второго уровня заключается в уяснении того, соответствуют ли вынесенные по делу правоприменительные решения (проверяемые судебные акты) установленным юридически значимым фактическим обстоятельствам. Другими словами, в рамках этого этапа вышестоящим судом проверяется, насколько правильно к познанным фактическим обстоятельствам применен материальный или процессуальный закон.

Вместе с тем, И.С. Дикарев явно учитывает и то, что в новой редакции УПК РФ (Закон № 433-ФЗ) суды кассационной и надзорной инстанции судебного следствия не проводят и доказательства непосредственно не исследуют, и то, что легальным предметом надзорно-кассационной проверки является исключительно свойство законности. Отсюда и вынужденная констатация, что в задачу этих судов проверка правильности установления фактических обстоятельств дела не входит. Эти инстанции проверяют исключительно второй уровень обоснованности судебных решений, т. е. дают оценку исключительно законности (проверяемого) судебного акта[830]. Тем самым, за рамки легитимного предмета проверки они не выходят.

Правда, буквально в следующем абзаце, И.С. Дикарев вновь оговаривается, что критерии данной законности объективно требуют самостоятельной оценки вышестоящим судом и фактической стороны приговора. Последнее необходимо постольку, поскольку вынесение правоприменительного решения в отсутствие или без учета юридически значимых фактических обстоятельств, признаваемых законом основаниями такого решения, есть не что иное как существенное нарушение (неправильное применение) закона[831].

По смыслу столь замысловатых конструкций сложно понять: суд кассационной и надзорной инстанции (в ред. Закона №433-ФЗ) все же входит (должен входить) в проверку и оценку фактической стороны приговора, постановленного нижестоящим судом, или даже косвенно к ней обращаться не в праве. Определенные усилия к внесению определенности в эти моменты предпринял профессор Н.Н. Ковтун[832].

Прежде всего, этот автор обосновывает тезис о том, что для того чтобы осуществить проверку второго уровня, суд кассационной или надзорной инстанции императивно обязан сформировать собственное суждение о правильности установления (познания) фактических обстоятельств дела. Единственно возможным средством формирования этого убеждения являются самостоятельное познание и самостоятельная правовая интерпретация вышестоящим судом непосредственно фактических обстоятельств дела, объективированных как доказательства, ибо исключительно последние пребывают в своей неизменной фактической и юридической сути. Результат этого познания (проверки) есть убежденность вышестоящего суда как о надлежащей (или ошибочной) фактической оценке/интерпретации познанного явления нижестоящим судом, так и о правильном/неправильном применении закона к познанным фактам[833]. Как следствие, в ходе реализации надзорнокассационной проверки возможны следующие ситуации.

Первая ситуация: фактические обстоятельства (дела/деяния), по мнению кассационного/надзорного состава суда, нижестоящим судом установлены правильно (I уровень кассационной проверки); к ним правильно применен надлежащий материальный закон (II уровень проверки). Соответственно, оснований для кассационной/надзорной отмены, изменения проверяемого судебного акта нет; акт нижестоящего суда правосуден; в наличии незыблемое решение[834].

Вторая ситуация: фактические обстоятельства судом нижестоящей инстанции установлены правильно (субъективные интерпретации нижестоящего суда и оценки суда вышестоящей инстанции - совпали (I уровень проверки). Однако к указанным фактическим обстоятельствам судом нижестоящей инстанции неправильно применен материальный закон (II уровень проверки). Как следствие, суд кассационной/надзорной инстанции констатирует надлежащее основание к отмене/изменению проверяемого акта суда - неправильное применение закона. Указанное - в рамках легитимного предмета экстраординарной проверки (ст. 401.1, ч. 2 ст. 412.1 УПК РФ), и при определенных условиях дает право к опровержению res judicata. Наиболее часто указанное основание проявляет себя в виде нарушений закона связанных: с неправильной юридической квалификацией содеянного в итоговом приговоре[835]; неправильным назначением наказания осужденному[836]; несправедливым назначением наказания[837] и т. п.

Третья ситуация: в интерпретации (познании) вышестоящего суда суд нижестоящей инстанции неправильно познал именно фактические обстоятельства дела (I уровень проверки); соответственно, к ним неправильно применен материальный закон (II уровень проверки). В наличии явное основание для отмены/изменения судебного акта: несоответствие выводов суда, изложенных в приговоре, фактическим обстоятельствам уголовного дела (ст. 389.16 УПК РФ). Но это основание в силу закона не может быть применено в суде кассационной или надзорной инстанции, в том числе в силу константы, по смыслу которой фактические обстоятельства дела не являются предметом проверки данного состава суда (ст. 401.1, ч. 2 ст. 412.1 УПК РФ).

Вместе с тем, очевидно, что нельзя игнорировать суть выявленного нарушения, так как оно искажает как смысл правосудия, так и сущность его итоговых актов. Единственно легитимным выходом из ситуации (для суда вышестоящей инстанции) является констатация факта, согласно которому: «... вынесение правоприменительного решения в отсутствие или без учета юридически значимых фактических обстоятельств, признаваемых законом основаниями такого решения, - есть не что иное, как существенное нарушение (неправильное применение) закона»[838].

И в этой практической ситуации в наличии (вновь) и легальное основание для опровержения res judicata, и безукоризненное следование буквальной воле закона - осуществление проверки исключительно в пределах закона[839]. Нормативная и теоретическая ценность данной конструкции заключается в том, что только на основе концептуальных ее положений можно:

а) «примирить», позиции тех ученых, которые, с одной стороны, весьма однозначны в суждении о том, что: «фактические обстоятельства преступления, установленные нижестоящими судами, кассационным судом признаются априори и не могут подвергаться сомнению»; «...вступившие в законную силу судебные решения по уголовным делам, по вопросам факта считаются окончательными и не могут быть пересмотрены в кассационном порядке»[840]. С другой стороны, столь же непререкаемы в тезисе, согласно которому «. от правильного применения судом норм материального и процессуального права производны не только законность, но и такие свойства правосудного судебного решения, как его обоснованность и справедливость»[841];

б) «снять» основную коллизию действующей надзорно-кассационной формы проверки, при которой, с одной стороны, закон категорически запрещает суду входить в оценку фактической стороны окончательного приговора. С другой стороны, результаты этой оценки - единственно возможное средство для реализации целей кассационной/надзорной проверки: проверки законности окончательных актов суда и обеспечения их правосудности;

в) обеспечить искомую определенность, как практического предмета проверки и оценки суда кассационной/надзорной инстанции, так и непосредственных задач ее процессуальной формы, реальных полномочий суда и видов его итоговых актов, так как, с одной стороны, суд кассацион- ной/надзорной инстанции не изменяет (и не вправе) фактической стороны приговора; с другой - вполне легальными средствами обеспечивает реальную или потенциальную его правосудность, указывая на то, что к данной фактической стороне неправильно применен закон.

В результате проведенного нами анализа, можно сделать следующие выводы:

в рамках кассационно-надзорной формы проверки идея res judicata находится в динамическом взаимодействии и противоречии с конституционной идеей обеспечения права заинтересованных лиц на судебную защиту. При этом в силу своей агрессивности каждая из этих идей стремится к доминированию в практической сфере и нивелированию в нормативном регулировании и практической деятельности своей противоположности;

оптимальным, как для объективации сути этих идей, так и для реализации задач кассационно-надзорной формы проверки, должен почитаться порядок, при котором и нормативное регулирование и практическая сторона отправления правосудия в исследуемых экстраординарных производствах обеспечивают реальный баланс сути и содержания исследуемых идей, их взаимодействие для целей и задач процесса[842];

в этой связи абсолютизация идеи res judicata является и легитимно оправданной, и социально приемлемой лишь до легальной, достоверно доказанной, констатации факта существенных или фундаментальных нарушений закона. Исключительно последние являются основанием к ограничению или нивелированию следствий фундаментальной идеи res judicata в целях обеспечения конституционного права заинтересованных лиц на судебную защиту своих нарушенных интересов и прав;

оптимальная процессуальная форма обновленной кассационнонадзорной проверки (гл. 47.1, 48.1 УПК РФ) должна включать и обеспечивать систему сбалансированных процессуальных гарантий как обеспечения ценности принципа res judicata, так и ценности справедливого отправления правосудия, объективированной через институт судебной защиты;

нормативно определенный предмет кассационно-надзорной формы проверки, сформулированный как критерий законности (ст. 401.1, ч. 2 ст. 412.1 УПК РФ), при правильном понимании процесса познания суда вышестоящей инстанции и реальных оснований принятия правоприменительного решения, не препятствует познанию фактической стороны дела и приговора, обеспечивая и оптимальность, и саму возможность процесса проверки.

Приняв как данность эту систему констант, надлежит исследовать, насколько нормативная процессуальная форма и практическая сторона обновленной надзорно-кассационной формы проверки (гл. 47.1, 48.1 УПК РФ) обеспечивают как баланс исследуемых в данной работе идей, так и саму эффективность установленной формы проверки.

<< | >>
Источник: Сидоренко Мария Васильевна. ПРАВОВАЯ ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ РОССИЙСКОГО УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ПРАВА. Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук. Краснодар - 2018. 2018

Еще по теме § 6.1. Понятие суть и значение идеи res judicata в уголовном судопроизводстве России:

  1. Лекция 1. История возникновения, понятие, система и значение криминалистической видеозаписи
  2. § 1. Понятие и сущность правосудия в уголовном судопроизводстве
  3. § 1. Содержание и значение правового института Res Judicata
  4. § 1.1. Понятие, сущность и значение дифференциации процессуальной формы производства дознания
  5. ГЛАВА 1. ПОНЯТИЕ, СУЩНОСТЬ И ЗНАЧЕНИЕ ПРОТОКОЛОВ СЛЕДСТВЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ И ИНЫХ ДОКУМЕНТОВ КАК ИСТОЧНИКОВ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ В УГОЛОВНОМ ПРОЦЕССЕ
  6. Понятие и виды протоколов, используемых в уголовном судопроизводстве Российской Федерации
  7. Глава 1. Допустимость доказательств: понятие, правила и значение в процессе производства по уголовным делам
  8. § 1. Сущность и понятие организации в органах предварительного следствия и дознания системы МВД России взаимодействия со средствами массовой информации
  9. § 2. Понятие, правовая основа, цели и задачи судебной экспертизы в уголовном судопроизводстве
  10. § 1. Понятие наказания и значение его целей в реализации уголовной ответственности в Сомали.
  11. 1.1 Понятие обеспечения защиты имущественных и неимущественных прав потерпевшего - юридического лица в уголовном судопроизводстве
  12. 1.3 Понятие и значение обвинительного приговора без назначения наказания в современном российском уголовном судопроизводстве
  13. ОГЛАВЛЕНИЕ
  14. ВВЕДЕНИЕ
  15. § 1.1. Правовая определенность как фундаментальная общеправовая идея: понятие, сущность и назначение
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -