<<
>>

Трактовка института ошибки в уголовно-правовой доктрине государств романо-германской правовой семьи

Наиболее развита теория ошибки в уголовно-правовой доктрине Германии, где, начиная с конца XVIII - начала XIX вв., уделялось крайне серьезное внимание данной проблематике. Ранее были сделаны ссылки на труды А.

Бернера, К. Биндинга, Х. Гельшнера, Р. фон Гиппеля, Э. Кольрауша, К. Рейна, А. Фейербаха, Г. Эберлина, посвященные вопросам ошибки. Это не случайно, поскольку и нормативно соответствующие положения начали формироваться в немецком уголовном праве, оказавшем значительное влияние на процесс становления европейского уголовного законодательства стран романо-германской правовой семьи. Это касается и российского уголовного права, воздействие на развитие которого немецкого права было весьма существенным.

И в последующие периоды развития уголовно-правовой мысли немецкие ученые занимали доминирующее положение в исследовании интересующей нас проблемы. Поэтому рассмотрение в данном разделе работы целесообразно построить на обобщенном анализе теории ошибки, разработанной в немецкой уголовно-правовой доктрине[199], а также на обращении к уголовному праву ряда государств - бывших союзных республик (Беларусь, Казахстан, Украина).

Г оворя об отличии юридической ошибки от фактической, специалисты отмечают, что главенствующим моментом их разграничения является то, что первая влияет на общую правовую оценку; а вторая является всегда ошибкой в определении состава преступления, касается она, в основном, событийных причин. Ошибку в праве, кроме того, следует отличать от ошибок относительно событийных оснований, исключающих ответственность.

К. Кюль относительно проблемы ошибок отмечает, что уголовный закон предусматривает два вида ошибок. Первый, названный в § 16 УК Германии, - ошибка относительно фактических обстоятельств; второй (§ 17 УК Г ермании) - ошибка в запрете. Объектом первой выступают фактические об-

стоятельства деяния (то есть она формируется в фактической плоскости); ее основные последствия - исключение наказуемости при отсутствии умысла (когда складывается ситуация непреодолимого незнания) в ситуации совершения умышленного преступления и ответственность за неосторожное причинение (при предусмотренности такового законом) в случае преодолимого незнания.

Объектом второго вида ошибки - ошибки в запрете - выступает противоправность деяния. Таким образом, она рассматривается в правовой плоскости. При этом при отсутствии осознания противоправности, если такое отсутствие невозможно предупредить, избежать, ответственность исключает- ся1.

Ошибка в запрете (или ошибка относительно дозволенности действий) «раскладывается» на три подвида: ошибка относительно существования запрета; ошибка относительно существования или границ основания, исключающего ответственность; ошибка в юридической квалификации.

Ошибка в запрете вне зависимости от того, можно было ее избежать или нет, не касается намерений преступника. Другими словами, если она являлась преодолимой, лицо подлежит ответственности за умышленное преступление, форма виновности не изменяется, как во многих уголовных законах иных государств, на что уже обращалось внимание.

Ошибка первого вида проявляется в том, что преступник, несмотря на полное знание фактов своего неправильного (то есть недозволенного) поведения, не знает, что оно является незаконным. Например, лицо записывает телефонный разговор, не поставив в известность своего партнера о наличии соответствующего устройства, при этом мысли, что это может быть незаконным, даже не приходят ему в голову. Вместе с тем наказуемость подобного поведения установлена § 201 УК Германии («Нарушение конфиденциальности разговора»), которая гласит: «(1) Лишением свободы на срок до трех лет наказывается тот, кто незаконно: 1. записывает на магнитофон конфиденциальную, не предназначенную для других лиц, информацию...».

Другой пример: лицо организовало для благотворительных целей общественную лотерею, но не имеет представления о том, что для этого требуется разрешение. Однако, подобное деяние предусмотрено § 287 УК («Неразрешенная организация лотереи или розыгрыша»): «(1) Кто без официального разрешения организует публичные лотереи или розыгрыши движимых или недвижимых предметов ... наказывается.».

Кто-то соблазняет 15-летнюю девочку, зная о ее возрасте, но считает свои действия разрешенными, тогда как наказание за них установлено § 182 «Сексуальные злоупотребления в отношении несовершеннолетних» УК: «(1) Лицо, достигшее восемнадцати лет, которое неправомерно использует лицо моложе шестнадцати лет таким образом, что оно: 1.

предпринимает сексуальные действия по отношению к этому лицу .».

Если ошибки неизбежны, то их наличие исключает вину (ч. 1 § 17 УК («Ошибка в запрете»)). Однако в приведенных примерах лица могут избежать своих ошибок, и их действия надлежит характеризовать не только как незаконные и соответствующие составу преступления, но и виновные, и свободные (независимые, с точки зрения свободного волеизъявления). Если случилась ошибка, которую в большинстве случаев можно было бы предотвратить, вина не исключается, лицо подлежит наказанию. Вместе с тем при этом возможно факультативное (добровольное) смягчение наказания согласно ч. 2 §17 УК с опорой на положения ч. 1 § 49 «Особые смягчающие обстоятельства, предусмотренные законом».

Как отмечается в литературе, такой взгляд на юридическую ошибку, то есть как на основание для исключения или смягчения наказания, в теории права не является общепризнанным. При этом в науке преобладает мнение, что ошибка в праве только тогда может приниматься во внимание и являться смягчающим обстоятельством, когда она неизбежна, и именно поэтому ее необходимо учитывать. Тот, кто не имел возможности получить знания о ка-

і

ком-то нормативном документе, тот не может отвечать за свои действия. Он совершает их без злого умысла и не должен быть наказан.

Но остается весьма спорным момент, как ошибка, которую можно было избежать, влияет на вину (форму виновности). В уголовно-правовой доктрине сформулированы (с многообразием переходов и нюансов в отдельно взятых случаях) две противоположные точки зрения, известные под названиями «теория намерения» (или «теория умысла»)1 и «теория вины».

«Теория намерения (умысла)» видит характер преступления в сознательном «восстании» против нормы и признает вину субъекта только в том случае, если он действовал с осознанием незаконности, что признается ими обязательным условием ответственности за содеянное. При отсутствии такого осознания лицо не может быть наказано за совершение умышленного преступления[200] [201] [202].

Сторонники данного взгляда в приведенных выше трех примерах пришли бы к выводу, что никто из перечисленных лиц не может быть признан виновным, поскольку они не имели намерения, а «халатность» в отношении знания закона не может являться наказуемой.

В отличие от этой позиции апологеты «теория вины», ставшей в Германии в послевоенный период преобладающей, полагают, что уровень осведомленности о незаконности не является необходимым условием и не обязателен для установления вины. Применительно к приведенным выше примерам они бы заключили, что лица в любом случае должны нести наказание, хотя и более мягкое по сравнению с теми, кому была известна запрещенность законом соответствующих действий.

И законодатель, и Верховный Суд Г ермании поддержали теорию вины. Как отмечается в литературе, поворотным моментом стало одно из решений

Большого Сената об уголовных делах от 18.03.1952 г.

Шмидтхойзер, один из сторонников «теории намерения (умысла)» пишет, что наличие или отсутствие правонарушения при совершении преступления лежит в разнице в точках зрения на виновность, которая вызывает совершенно другую наказуемость; никогда лишь знания о совершении соответствующих действий человеком не могут рассматриваться как преднамеренное действие1.

По мнению представителей «теории вины», значение правонарушения (то есть сознательного нарушения закона, осведомленности о запрете) для вины переоценено. Несомненно, тот, кто сознательно нарушает закон, навлекает на себя большую вину, чем тот, кто нарушает закон по незнанию; но последнее не исключает вины. В то же время сторонники «теории вины» не исключают возможность уменьшения наказания. Однако, они отмечают, что смягчение ответственности при незнании закона не обязательно.

Например, если лицо использует эксплуататорские способы ростовщичества (§ 291 УК[203] [204]) или подвергает насилию своих детей (§ 225 УК[205]), то есть нарушает фундаментальные социальные и этические нормы, его вина не уменьшается, даже если он не знал о совершении правонарушения (другими словами, не был осведомлен о наличии соответствующего уголовного закона).

Таким образом, по мнению сторонников «теории вины», не в неповиновении (неподчинении) норме, не в наличии или отсутствии осведомленности о незаконности лежит основание для умышленного действия, а в том, что преступник не учитывает интересы других лиц или общества1. Так, Г. Штра- тенверт указывает, что вопрос о знании или незнании запрета решается путем уяснения «осознания субъектом соответствующих всеобщих ценностей»[206] [207] [208]. Такой подход близок к пониманию вины в российском уголовном праве, поскольку в данном случае речь идет, по сути, об осознании лицом общественной опасности совершаемого деяния, вредности его для интересов личности, общества, государства, но не об осознании противоправности содеянного.

Вместе с тем и некоторые сторонники «теории вины» считают, что для ответственности недостаточно только осознания лицом общественной опасности или же аморальности совершаемого им деяния. Так, К. Роксин отмечает, что для осведомленности о незаконности недостаточно понимания социальной вредности или безнравственности своего поведения. Далеко не все недостойные действия запрещены (например, в области сексуального поведения или конкуренции). Кроме того, социальные и моральные оценки в плюралистическом обществе несут в себе много относительности, поэтому закон не может полностью на них полагаться, а должен только там применяться, где преступник правовые запреты и требования сознательно проигнорировал. Тем не менее, осознание социальной вредности или безнравственности собственного поведения является указанием на то, что можно было

предотвратить допущенную ошибку в запрете .

Именно потому § 17 УК («Ошибка в запрете») не придает незнанию закона статуса обстоятельства, всегда исключающего ответственность, или, напротив, обстоятельства, никак на нее не влияющего.

Таким образом, разрешение ситуаций ошибки в запрете отличается в немецкой уголовно-правовой доктрине многообразием, сложностью и отсутствием единого подхода. Как отмечает А.Э. Жалинский, «позиции этого рода отличаются разнообразием критериев выделения отдельных ситуаций и аргументации. По природе вещей это очень чувствительная проблематика, требующая анализа деталей, вплоть, вероятно, до ситуативной оценки психического состояния субъекта»[209].

И здесь уместно вновь вернуться к уже сделанному выше выводу, касающемуся проблемы ошибки в зарубежном уголовном праве. Это заключение об оценочности ее решения и допущении достаточно широкого судейского усмотрения.

Ошибка относительно наказуемости совершаемого деяния не рассматривается как обстоятельство, влияющее на ответственность. Ошибка в запрете, связанная с квалифицирующими обстоятельствами, если при этом противозаконность основного действия обвиняемому известна, оценивается согласно положениям § 17 УК.

В связи с анализом юридической ошибки (ошибки в запрете) представляет интерес достаточно своеобразное отношение немецкой уголовноправовой доктрины и судебной практики к так называемым «делимым правонарушениям». Подобная ситуация складывается тогда, когда в рамках одной противоправной деятельности лицо совершает различные преступления, о запрещенности одного из которых он осведомлен, а другое осуществляет по незнанию. Вторая ситуация может расцениваться как ошибка в запрете. Суды, как правило, не признают делимости.

Так, преступник, продавший украденные музейные экспонаты за границу; знавший, что кража является противоправным действием, но не подозревавший, что экспорт таких предметов является наказуемым деянием, был осужден судом за оба преступления. Суд не усмотрел в его действии ошибки в запрете, указав, что лицо знало о незаконности кражи, поэтому должно было отказаться от этого действия, повлекшего дальнейшую противоправность его поведения. Аналогично, то есть за совершение двух преступлений, было наказано лицо, имевшее половые отношения со своей падчерицей. Ему вменили не только преступление, предусмотренное § 174 УК («Сексуальные злоупотребления в отношении опекаемых»), но и одновременно деяние, указанное в § 173 УК («Сожительство между родственниками»). Суд не усмотрел в его действиях ошибку в запрете, хотя преступник не знал, что его действия могут быть квалифицированы как инцест[210].

Вместе с тем в литературе высказан и иной взгляд на такие ситуации. Некоторыми авторами отмечается, что такой подход противоречит принципу вины. Если лицо совершило противоправное действие «А», это еще не говорит о том, что человек знает о возможном преступлении «Б» или мог о нем знать2. Несомненно, следуя логике немецкого законодателя, отраженной в § 17 УК, с этой позицией следует согласиться.

Таким образом, все ошибки в запрете (ошибки относительно дозволенности действия) схожи в том, что преступник совершает ошибки в конкретных ситуациях. Причины, по которым он решил совершить ошибку в запрете, могут очень сильно отличаться друг от друга. Оценка судом этих причин позволяет делать вывод о том, были ли они неизбежны, или лицо могло их избежать.

Фактическая ошибка, как уже отмечалось, лежит в фактической плоскости, а именно - в плоскости состава деяния, на что прямо указано и в законе (§ 16 УК). Под обстоятельством, относящимся к составу деяния, относительно которого и может возникать заблуждение, понимается законодательно определенный в соответствующей норме признак, выступающий в качестве объективной или субъективной характеристики поведения, признанного пре-

3

ступлением .

В немецкой уголовно-правовой теории выделяется три разновидности фактической ошибки - в объекте (предмете), в деянии, в причинности.

Ошибка в объекте понимается, в принципе, так же, как и в российском уголовном праве. При равнозначности объектов ошибка значения не имеет (вспомним традиционный пример: вместо А. убит В.). При неравноценности объектов (намеревался посягнуть на менее значимый объект, а фактически причинил вред более ценному) ответственность наступает за неосторожное причинение.

При ошибке в предмете, если страдает равнозначный объект внешнего мира, как правило, усматривается оконченное преступление. Но при определенном умысле, направленном на конкретный предмет, содеянное квалифицируется как покушение на желаемый предмет и неосторожное причинение вреда иному предмету. Например, в результате заблуждения лицо уничтожает один предмет вместо другого, составлявшего объект намерения[211].

Ошибке в фактических обстоятельствах совершаемого деяния, собственно, и посвящен § 16 УК. Отсутствие знания о таком обстоятельстве исключает умысел. Ошибочное восприятие обстоятельства как признака деяния, преследуемого по более мягкому закону, влечет наказание за умышленное совершение деяния по более мягкому закону. К данной разновидности относят и отклонение действия (стрелял в одного, промахнулся и попал в другого)[212] [213] [214], которое в российской доктрине большинством авторов не признается разновидностью фактической ошибки. При оценке такой ситуации мнения расходятся. Одни авторы усматривают здесь оконченное убийство жертвы, которую и намеревался лишить жизни виновный. Другие видят совокупность преступлений: покушение на убийство лица, которое и намеревался лишить жизни виновный, и неосторожное убийство реальной жертвы. Этой

же позиции придерживается и судебная практика .

Ошибка в причинности признается существенной, если исключает умысел лица. Например, в ситуации, когда ребенка сбросили с моста, но он не утонул, а умер (по другой причине - А.П.), ошибка в причинности была

признана несущественной .

Что касается доктринальных разработок теории ошибки в уголовном праве Беларуси, Казахстана и Украины, то особой специфики при их анализе не усматривается, что объясняется длительным сосуществованием этих республик и России в рамках единого государства и в общем правовом пространстве. Тесно переплетались и научные разработки, в том числе в сфере юриспруденции, что обусловливает единство или, по крайней мере, схожесть взглядов на многие уголовно-правовые институты. Теории ошибки уделено внимание в доктрине всех названных государств, где она разрабатывается и в рамках исследования субъективной стороны преступления, и самостоятель- но2.

Понятие ошибки, представленное в уголовно-правовой доктрине названных государств, как правило, трактуется как неверное (или неправиль- 1 ное) представление о юридических или фактических признаках совершенного деяния и его последствий либо как заблуждение относительно этих обстоятельств1. Так, А.М. Шульга и В.И. Павликовский определяют ошибку (помилку) как «невірне уявлення особи про юридичні та фактичні властивості вчинюваного суспільно небезпечного діяння» (неверное представление лица о юридических и фактических свойствах совершенного общественно опасного деяния)[215] [216] [217] [218].

Такое понимание ошибки предопределяет выделение двух ее основных видов - юридическую и фактическую, дефиниции которых тоже, как правило, спецификой не отличаются. Вместе с тем некоторые подходы к формулированию понятия той или иной разновидности ошибки представляются не совсем точными. Так, А.А. Примаченок пишет, что юридическая ошибка -

это заблуждение лица о правовой сущности последствия деяния . В первую очередь, как представляется, юридическая ошибка основана на заблуждении относительно правовой сущности самого деяния, из чего уже вытекает и неверное представление о его последствиях. Последствия не могут взяться ниоткуда, они порождаются деянием. Соответственно, заблуждение в его сущности влечет и ошибку в правовых последствиях.

В связи с этим наиболее точным видится определение, предложенное Н.А. Бабий, хотя оно и не соответствует нашему представлению о данном явлении, но является достаточно традиционным для уголовного права названных государств и России: «Юридическая ошибка - это заблуждение лица относительно противоправности и юридических последствий своего

4

деяния» .

Так же, как и в российской уголовно-правовой доктрине, в теории указанных стран в рамках юридической и фактической ошибки выделяются подвиды, круг которых не отличается заметным своеобразием.

Выделяя в системе юридической ошибки такие ее разновидности, как ошибка в противоправности (запрещенности уголовным законом) деяния, «мнимое преступление», ошибка в квалификации и пределах наказуемости, ряд авторов обращает внимание на необходимость придания свойства опровержимости презумпции знания закона (хотя презумпция, в принципе, и предполагает возможность ее опровержимости, но в названных государствах она тоже воспринимается фактически как правовая аксиома). В связи с этим А.А. Примаченок отмечает, что, оценивая ситуацию ошибки в противоправности, суды обычно руководствуются анахроническим тезисом: «незнание закона не освобождает от ответственности», что, по мнению автора, не делает им чести1.

Вместе с тем высказывается и противоположное мнение, связанное со строгой приверженностью принципу «ignorantia legis non excusat» и отрицанием возможной опровержимости презумпции знания закона[219] [220] [221]. В качестве аргументов такой позиции авторы выделяют, во-первых, содержание интеллектуального момента вины, не включающего осознания противоправности совершаемого деяния; во-вторых, закреплением в Конституциях положения о

том, что незнание закона не освобождает от ответственности . Наше отношение к данном вопросу высказано выше.

В рамках фактической ошибки выделяются, как правило, традиционные ее разновидности. Подходы к уголовно-правовой оценке содеянного, в принципе, аналогичны представлениям российских авторов. Это относится и к дискуссионным аспектам проблемы.

Вместе с тем в уголовно-правовой теории названных государств, несомненно, встречаются и специфические позиции по ряду вопросов, связанных с анализом ошибки. Это связано не только с особенностями законодательных подходов, которые выражены, впрочем, крайне незначительно, но и с процессом развития доктрины в соответствующей ее части. Так, например, О.Д. Комаровым, представляющим украинскую науку, разработана достаточно обширная и представляющая исследовательский интерес классификация ошибок в объекте. Им предложено осуществлять ее по разным основаниям: в зависимости от содержания (залежну від змісту) - в тождестве объектов, в их качественных и количественных характеристиках; в зависимости от уровня объекта (за рівнем об'єкту злочину) - в родовом и непосредственном объекте; в зависимости от значения, которое законодатель придает непосредственному объекту преступления (за значенням, яке законодавець надає безпосередньому об'єкту при конструюванні складу злочину) - ошибка в основном, дополнительном или дополнительном факультативном объекте[222]. В принципе, столь детальная классификация способна облегчить процесс усвоения данного вопроса и практического применения соответствующих положений.

Таким образом, рассмотрев теоретические подходы к рассмотрению ошибки, ее видов и значения в уголовном праве зарубежных государств, можно прийти к следующим выводам.

В европейской уголовно-правовой науке процесс исследования вопросов субъективной ошибки начал активно осуществляться в конце XVIII - начале XIX вв. За столь длительный период теория ошибки получила, несомненно, глубокую разработку. Изученные доктринальные положения, проанализированные на основе обобщения работ немецких юристов, свидетельствуют, что ошибка в зарубежном уголовном праве всегда связывалась с виной. Это касается обоих ее видов, которые традиционно выделялись и зарубежными исследователями, - юридической и фактической ошибки.

При анализе последствий юридической ошибки, состоящей в незнании лицом соответствующего уголовно-правового запрета, исследователи дискутировали относительно возможности изменения формы вины при ее наличии. В немецкой уголовно-правовой доктрине применительно к названной проблеме были сформулированы (с многообразием переходов и нюансов в отдельно взятых случаях) две противоположные точки зрения, известные под названиями «теория намерения» (или «теория умысла») и «теория вины».

Представители первой видели характер преступления в сознательном «восстании» против нормы и признавали вину субъекта только в том случае, если он действовал с осознанием незаконности, что признавалось ими обязательным условием ответственности за содеянное. При отсутствии такого осознания лицо не может быть наказано за совершение умышленного преступления. Выступая против изменения формы виновности в таких ситуациях, они полагали, что «халатность» в отношении знания закона не может являться наказуемой.

По мнению представителей «теории вины», значение правонарушения (то есть сознательного нарушения закона, осведомленности о запрете) для вины переоценено. Несомненно, тот, кто сознательно нарушает закон, навлекает на себя большую вину, чем тот, кто нарушает закон по незнанию; но последнее не исключает вины. В то же время сторонники «теории вины» не исключают возможность уменьшения наказания. Однако, они отмечают, что смягчение ответственности при незнании закона не обязательно.

Вообще взгляд на ошибку в праве как на основание для исключения или смягчения наказания, получивший отражение в уголовном законе Г ер- мании и ряда других государств, в теории немецкого права остается достаточно спорным. При этом в науке преобладает мнение, что ошибка в праве только тогда может приниматься во внимание и являться смягчающим обстоятельством, когда она неизбежна.

В уголовно-правовой теории выделяется три разновидности фактической ошибки - в объекте (предмете), в деянии, в причинности. Отсутствие знания о соответствующем фактическом обстоятельстве исключает умысел. Ошибочное восприятие обстоятельства как признака деяния, преследуемого по более мягкому закону, влечет наказание за умышленное совершение деяния по более мягкому закону. К данной разновидности в теории немецкого уголовного права относят и отклонение действия (стрелял в одного, промахнулся и попал в другого), которое в российской доктрине большинством авторов, как известно, не признается разновидностью фактической ошибки. При оценке такой ситуации мнения расходятся. Одни авторы усматривают здесь оконченное убийство жертвы, которую и намеревался лишить жизни виновный. Другие видят совокупность преступлений: покушение на убийство лица, которое намеревался лишить жизни виновный, и неосторожное убийство реальной жертвы.

Что касается доктринальных разработок теории ошибки в уголовном праве Беларуси, Казахстана и Украины, то особой специфики при их анализе не выявлено, что объясняется длительным сосуществованием этих республик и России в рамках единого государства и в общем правовом пространстве. Тесно переплетались и научные разработки, в том числе в сфере юриспруденции, что обусловливает единство или, по крайней мере, существенную схожесть взглядов на многие уголовно-правовые институты.

Подходы к понятию, видам ошибки, уголовно-правовой оценке содеянного при ее наличии, в принципе, аналогичны представлениям российских авторов. Это относится и к дискуссионным аспектам проблемы.

Вместе с тем в уголовно-правовой теории названных государств, несомненно, встречаются и специфические позиции по ряду вопросов, связанных с анализом ошибки. Ряд из них рассмотрен в работе.

<< | >>
Источник: Прохоров Александр Юрьевич. ИНСТИТУТ ОШИБКИ В РОМАНО-ГЕРМАНСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ: КОМПАРАТИВИСТСКИЙ И ТЕОРЕТИКО-ПРИКЛАДНОЙ АСПЕКТЫ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Краснодар, 2014. 2014

Еще по теме Трактовка института ошибки в уголовно-правовой доктрине государств романо-германской правовой семьи:

  1. § 1. Первичная легитимация лиц, участвующих в деле. Ненадлежащая сторона
  2. § 1. Юридическая техника правотворчества: определение институционально-правового статуса и элементный состав
  3. Особенности романо-германской правовой системы.
  4. 6.2 Значение постановлений Верховного Суда Республики Казахстан по конкретным гражданским делам для нижестоящих судов
  5. Гносеологические и аксиологические основания консервативной правовой идеологии России
  6. § 3. Влияние основных процессуальных моделей на процесс доказывания в органах международной уголовной юстиции
  7. СОДЕРЖАНИЕ
  8. Трактовка института ошибки в уголовно-правовой доктрине государств романо-германской правовой семьи
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -