<<
>>

Становление и развитие института ошибки и его теоретического обоснования в романо-германском уголовном праве

Серьезные исследования ошибки в уголовном праве датируются концом XVIII - нач. XX вв. Это создавшие фундамент для дальнейшего изучения проблемы, ставшие уголовно-правовой классикой труды А.

Бернера, К. Биндинга, Х. Гельшнера, Р. фон Гиппеля, Э. Кольрауша, Ф. фон Листа, К. Рейна, А. Фейербаха, Г. Эберлина (Геберлина, Хэберлина) и нек. др.[70]

В российской уголовно-правовой доктрине специальное исследование ошибки и ее значения при вменении деяния лица ему в вину было осуществлено И.З. Геллером1. Однако и другими авторами в изданных и в более ранний, и в более поздний периоды работах уделялось внимание означенной

Л

проблеме . Примечательно, что вопросы ошибки и ее значения связывались преимущественно с теорией вины[71] [72] [73]. Такой подход стал традиционным для российского уголовного права.

Прежде чем перейти к рассмотрению подходов к ошибке, сформировавшихся практически на заре зарождения соответствующей теории, необходимо обратиться к законодательным положениям, касающимся интересующей нас материи.

В уголовных законах государств, принадлежащих к романо-германской правовой системе, они стали появляться главным образом в XIX вв. Это, в частности, Баварский УК 1813 г., Брауншвейский УК 1831 г, Ганноверский УК 1841 г., Гессенский УК 1841 г., норвежское Уголовное уложение 1842 г., Уголовное уложение Германской империи 1871 г., Уголовное Уложение Венгрии 1878 г., Уголовное уложение итальянского королевства 1890 г.

Так, например, в ст. 44 итальянского Уложения содержалось установление, касающееся лишь юридической ошибки, которое сводилось к тому, что никто не может оправдываться неведением закона. Ошибке в праве посвящался и § 57 норвежского Уложения, где было определено, что если лицо при совершении деяния ошибалось относительно противоправности последнего, то назначенное наказание может быть ниже установленного в законе минимума, или же возможно даже применение наказания другого вида.

Здесь же содержалась такая оговорка (sic!): если суд не найдет, что субъект в силу этой ошибки должен быть совсем освобожден от наказания1.

В Ганноверском УК 1841 г. тоже было сделано исключение из общего правила о том, что никто не может оправдываться неведением закона. Это признавалось возможным, «когда по уважительному незнанию лицо считало

Л

свое деяние дозволенным» (п. 6 ст. 84) .

В германском и венгерском Уложениях уделялось внимание фактической ошибке. § 59 первого из названных законов определял, что «если кто, при совершении наказуемого деяния, не знал о существовании фактических обстоятельств (das Vorhandensein von Tatumstanden), принадлежащих к законному составу его или увеличивающих наказуемость, то эти обстоятельства ему не вменяются. Для наказуемости неосторожных деяний это постановление имеет значение лишь в случаях, когда самое незнание не было послед-

3

ствием неосторожности» .

Аналогичное по смыслу положение было сформулировано в § 82 Уложения Венгрии[74] [75] [76] [77].

Положения о такой разновидности фактической ошибки, как ошибка в средствах совершения преступления, содержали Ганноверский уголовный кодекс (§ 40), Гессенский УК (§ 67) и Брауншвейгский УК (§ 30). Названные законы признавали ненаказуемость применения негодных средств при совершении преступления в том случае, когда по неразумию или из суеверного заблуждения были избраны такие средства, которые ни при каких условиях не могли служить для достижения цели.

Ряд уголовных кодексов - Вюртембергский 1839 г. (ст. 72), Баденский 1845 г. (ст. 110, 111), Брауншвейгский 1840 г. (ст. 40), Дармштадский 1841 г. (ст. 67), Цюрихский 1835 г. (ст. 43), Люцернский 1836 г. (ст. 38) и Итальянский 1890 г. (ст. 536) - в случае употребления негодных средств полагали наказывать за покушение, а три первые предусматривали такой же подход применительно и к случаям негодности предмета1.

Австрийский УК 1787 г. признавал ненаказуемым мнимое преступление, которое предполагало посягательство на негодный объект.

§ 8 УК в связи с этим требовал, чтобы человек, имеющий злое намерение, предпринял деяние, ведущее к действительному исполнению задуманного, что исключалось в результате мнимого преступления[78] [79] [80].

Установления относительно ошибки содержали также и два российских уголовных кодекса - Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. и Уголовное уложение 1903 г.

Однако заметим, что в России и в более ранние исторические периоды законодателем уделялось внимание ошибке (по крайней мере, юридической). Так, в частности, соответствующее положение содержалось в особом указании Петра I Сенату относительно действия Артикула Воинского 1715 г.: «Господа Сенат, посылаю Вам книгу «Воинский Устав»... И понеже оный хотя с основанием воинских людей, однако же касается и до всех представителей земских, как из оного усмотрите. Того дня, когда напечатают, то разошлите пропорции ... также по губерниям и канцеляриям дабы неведением

никто не отговаривался (курсив мой - А.П.)» . Выделенное установление непосредственно касается юридической ошибки или, как она еще именовалась, ошибке в праве.

Развитием указанного положения следует признать содержащееся в Наказе Екатерины II требование, что «законы должны быть писаны простым языком; и уложение, все законы в себе содержащее, должно быть книгою весьма употребительною, и которую бы за малую цену достать можно было наподобие букваря... Преступления не столь часты будут, чем большее число людей уложение читать и разуметь станут. И для того предписать надлежит, чтобы во всех школах учили детей грамоте попеременно из церковных книг и из тех книг, кои законодательство содержат» (ст. 158 гл. X «О обрядЬ крими- нальнаго суда»)1.

В своде Основных государственных законов (в издании 1906 г.) в главе девятой «О законахъ» в ст. 95 (ранее - ст. 62) содержалось положение о том, что «никто не может отговариваться неведением закона, когда он был обнародован установленным порядком»[81] [82].

Из такого установления вытекал вывод об отсутствии влияния юридической ошибки, связанной с незнанием закона, на решение вопроса об ответственности за содеянное: не осведомленное о соответствующем запрете лицо подлежало наказанию за совершенное преступление на общих основаниях.

И. Нейман в связи с этим писал, что неведение закона не отменяет наложение наказания на преступника, ибо для удержания не одного только его, но для предупреждения всех вообще деяний, нарушающих безопасность в государстве, оно (наказание) установлено и должно быть наложено «какъ скоро токмо учинится преступление». Кроме того, действие наказаний не может зависеть от одного случайного обстоятельства, «котораго при томъ же никогда не льзя и изыскать съ полною достовЬрностію: извЬстно было преступнику или нЬтъ узаконеніе, коим опредЬлено наказаніе за преступленіе имъ сдЬланное»[83]. Как видим, никаких исключений из правила «ignorantia legis (juris) neminem excusat» автор не допускал, выражая полную солидарность с законом.

В Уложении о наказаниях 1845 г. об ошибке шла речь в п. 4 ст. 98, расположенной в главе третьей «О определении наказаний по преступлениям», отделении первом «О определении наказаний вообще и обстоятельствах, при коих содеянное не вменяется в вину, подотделении II «О причинах, по коим содеянное не должно быть вменяемо в вину»2. Норма устанавливала, что одной из причин, по коим содеянное не должно вменяться в вину, выступает ошибка случайная или вследствие обмана. Более развернутое положение было сформулировано в ст. 105 (ст. 99 последующих редакций Уложения), гласившей: «Кто учинит что-либо противное закону единственно по совершенному, от случайной ошибки или вследствие обмана происшедшему, неведению тех обстоятельств, от коих именно деяние его обратилось в противозаконное, тому содеянное им не вменяется в вину. Он может, однако же в некоторых случаях, законом определяемых, быть присуждаем к церковному покаянию».

Уложение 1845 г. в связи с внесением в него значительного объема изменений и дополнений «пережило» три новые редакции - в 1857, 1866 и 1885 годах .

Указанные редакции содержали ст. 115, гласившую: «Когда при покушении на преступление подсудимым сделано все, что он считал нужным для приведения своего намерения в исполнение, и преднамеренное им зло не совершилось только по особенным, не предвиденным им обстоятельствам или вследствие безвредности употребленных средств (курсив мой - А.П.), то он подвергается, смотря по обстоятельствам дела, наказанию...». Таким образом, наличность покушения признавалась и тогда, когда преступные последствия не наступили по безвредности употребленных учинителем средств, то есть в результате ничего иного, как ошибки в средствах.

Интерес представляет примечание к ст. 115 Уложения, содержащее положение о том, что покушение отсутствует при употреблении виновным по крайнему невежеству или суеверию «средств, вполне и очевидно недействительных для совершения преступления» (как то: нашептывания, наговоры, заклинания и т. п.). Такое лицо подвергалось наказанию за преступный умысел на основании ст. 111 Уложения, содержащей следующее установление: «Изъявивший на словах или письменно или обнаруживший каким-либо действием намерение совершить преступление, наказывается за сие как за преступный умысел»1. В данной ситуации, как видим, речь шла о применении при совершении преступления абсолютно негодных средств, что в соответствии с действующим уголовным законом ненаказуемо, поскольку может расцениваться лишь как обнаружение умысла.

В ст. 1456 Уложения (в ред. 1885 г.) было закреплено следующее: «Кто, имея намерение нанести кому-либо смерть, вместо сего лица, по ошибке или иному случаю, лишит жизни другого, тот подвергается тому ж самому наказанию, какому, на основании предшедших 1449 - 1455 статей, он долженствовал бы подвергнуться, если бы умертвил того, на жизнь коего он имел умысел»[84] [85].

Таким образом, в данной статье речь шла об одном из проявлений такой фактической ошибки, как ошибка в объекте (точнее, в личности потерпевшего). Из ее содержания следует, что убийство иного лица, чем предполагалось, каралось на общих основаниях.

Более четкое установление общего характера относительно ошибки содержалось в Уголовном уложении 1903 г.[86] Оно было сформулировано в ст. 43 четвертого отделения «Об условиях вменения и преступности деяний» (первая глава «О преступных деяниях и наказаниях вообще»), гласившей: «Неведение обстоятельства, коим обусловливается преступность деяния или которое усиливает ответственность, устраняет вменение в вину самого деяния или усиливающего ответственность обстоятельства.

При неосторожных деяниях правило сие не применяется, если само неведение было последствием небрежности виновного».

Кроме того, ст. 47 Уложения формулировала положение о негодном покушении: «Не почитается преступным деяние, направленное на предмет несуществующий или очевидно негодный для учинения того рода преступного деяния, которое замышлено». По сути, это частный случай фактической ошибки - ошибки в предмете. Примечательно, что наличие названного вида ошибки исключало преступность деяния. Вместе с тем в теории уголовного права данный вопрос решался не столь однозначно, о чем будет сказано далее.

Таким образом, в обоих Уложениях речь шла о фактической ошибке, относительно юридической никаких положений не содержалось. Вместе с тем в объяснительной записке к проекту Уголовного уложения было указано: «Неведения юридического, т. е. неведения преступности и запрещенности учиненного деяния 2 ч. ст. 35 (соответствовавшая в проекте статье 43) не касается (курсив мой - А.П.); в виду же прямого постановления по сему предмету ст. 62 законов основных, ссылка подсудимого на то, что он не знал, что учиненное им деяние запрещено законом, не может иметь никакого влияния на его ответственность, но через это не устраняется право обвиняемого ссылаться на то, что, по обстоятельствам дела, он не только не знал, но и не мог знать запрещенное™ учиненного, так что его деяние должно быть рассматриваемо как случайное»\

Итак, в российском уголовном законодательстве соответствующего периода были представлены некоторые положения, касающиеся ошибки. Вместе с тем обращает на себя внимание чрезмерная лаконичность и односторонность ее законодательной регламентации (правда, в последующих российских законах, включая действующий УК РФ, отсутствует и такая). Вместе с тем скудость закона не помешала разработке весьма основательной и всесторонней теории ошибки в российской уголовно-правовой доктрине названного периода.

В качестве руководящего принципа, лежащего в основе изучения названного явления, признавалось положение, что ошибка должна влиять на наказуемость, поскольку с ней связано существенное изменение в настроении действующего субъекта[87] [88]. Таким образом, поскольку речь идет о «настроении действующего субъекта», можно еще раз заключить, что ошибка связывалась, в основном, с теорией вины, что, как уже отмечалось, было свойственно большинству авторов.

Вместе с тем существовал и иной подход. Так, Л.С. Белогриц- Котляревский рассматривал неведение и ошибку в системе причин, исключающих преступность деяния . Его теория ошибки отличалась своеобразием, о чем будет сказано ниже.

Всеми авторами единодушно выделялись две разновидности ошибки - юридическая и фактическая.

Как уже отмечалось, относительно юридической ошибки действовало общее правило, сводящееся к тому, что ignorantia legis (juris) neminem excusat. Однако нельзя забывать, что в объяснительной записке к проекту Уголовного уложения 1903 г. признавалось право обвиняемого ссылаться на то, что по обстоятельствам дела он не только не знал, но и не мог знать запрещенное™ учиненного. Это считалось основанием для признания совершенного случайным деянием. Сходные положения встречались и в ряде зарубежных УК, на что указывалось выше. Вместе с тем в уголовно-правовой доктрине все выглядело гораздо сложнее. Ее представители были не столь единодушны в определении значения юридической ошибки.

Еще А. Фейербах, выделяя вину по незнанию закона, состоящую в упущении приобретения сведений о законе, которому внешнее деяние противоборствует (признавая, таким образом, наказуемость такого деяния), тем не менее, к частным состояниям, исключающим вменяемость, относил «безвинное заблуждение или неведение в рассуждении бытия наказательного закона вообще или относительно подведения дела под оный»1. Такое заблуждение исследователь связывал с извинительными пороками постижения правовой действительности, указывая: «Ежели лицо в самом деле употребляло свои силы познания для приобретения познаний, от небытия коих произошло преступление, то неведение его или заблуждение было невинное, непреодолимое

Л

(error, ignorantia invincibilis ), когда оно еще при всем том не приобрело по-

знания вообще или истинного познания» . Таким образом, автором допускалась возможность исключения наказуемости совершенного деяния при наличии юридической ошибки.

0 том, что правило «ignorantia juris simper nocet» не является безусловным, и презумпция знания закона не может быть признана «praesumptio juris et de jure», писал также К. Рейн[89] [90] [91] [92].

С. Будзинский, рассуждая о юридическом заблуждении (или неведении закона), определял их как ложное понимание известного правила уголовного закона или незнание действующим о запрещении законом данного поступка. Существенно в этих ситуациях, отмечает автор, то, что лицо не знало о противозаконности его деяния. При этом безразлично, почему оно этого не знало: потому ли, что ему закон не был известен, или потому, что хотя оно и знало закон, но полагало, что данный случай не подходит под него. Согласно основной теории о преступлении, о карательной власти и об отношении между преступлением и наказуемым деянием, указывает С. Будзинский, знания закона существенным условием противозаконности деяния признаны быть не могут1.

Автором приводится интересный аргумент занятой им позиции. По его утверждению, вина и наказуемость существуют до издания устава: наказуемость известных деяний независима от повелений законодателя. С. Будзинский пишет: «Излишне прибегать к юридической фикции, к предположению, что закон, надлежащим образом обнародованный, по истечении данного времени, всем известен. Хотя государство и обязано объяснить всем подданным надлежащим образом о том, что оно намеревается наказывать однако ж наказание применяется не потому, что виновный знал о запрещении его деяния, а потому, что оно противно целям государства и его законам, потому, что виновный противопоставил волю свою воле общества, общественному благу. Что же противно целям государства и общественному благу, о том приблизительно знает в цивилизованном обществе каждый, даже и менее образованный. Из предания узнает он, что зло и что добро; уголовный закон только освящает это предание, когда согласно ему запрещает известные деяния. Если иногда закон в разладе с преданием, и вопреки ему считает известные деяния не согласными с общественным порядком и налагает на них наказания; то о запрещении таких деяний почти каждый знает, ибо сведение о том быстро распространяется»[93] [94]. Конечно же, последнее суждение нельзя признать бесспорным, тем более если законодательство сложно и динамично.

Представленные выше рассуждения С. Будзинского, казалось бы, должны привести автора к выводу о безусловности непризнания юридиче- ской ошибки в качестве обстоятельства, исключающего ответственность за содеянное. Однако, он все-таки делает оговорку, что судебная практика, тем не менее, указывает на случаи, в которых незнание закона следует признать обстоятельством извиняющего свойства. Но разрешение таких ситуаций надобно отдать на усмотрение судьи, не превратив соответствующую возможность в общее правило1.

Ссылаясь в подтверждение своего вывода на судебную практику, в том числе зарубежную, автор приводит интересный пример. Во Франции крестьянин при содействии двух соседей убил своего сына, одержимого водобоязнью вследствие укуса бешеной собаки. Учинители ссылались на существующий в той местности с давних времен обычай, по которому таких бешеных людей убивали. Они знали, что нельзя никого убивать под страхом наказания; но полагали, что это не касается данного случая.

Г оворя о таких разновидностях юридической ошибки, как заблуждение относительно величины наказания или обстоятельств, усиливающих вину, С. Будзинский указывает, что подобное не может иметь никакого значения. Если лицо совершило преступление, осознавая его противозаконность, оно подлежит «определенному законом наказанию, несмотря на то, полагал ли он, что то или другое наказание угрожает ему, что то или другое обстоятельство увеличивает наказание. В противном случае применение того или другого правила закона зависело бы не от суда, a от виновного»[95] [96].

Н.С. Таганцев, признавая, что в законодательствах большинства государств незнание закона (error iuris) не признается обстоятельством, имеющим юридическое значение при решении вопроса об ответственности лица, совершившего преступление, тем не менее, обращает внимание на распространившееся в европейской доктрине мнение о том, что положение «ignorantia juris semper nocet», «проводимое с неумолимой последовательностью, вносит в уголовное право формализм, противоречащий природе уголовной ответственности»1.

Допуская возможность учета ссылки на незнание закона как на обстоятельство, исключающее уголовную ответственность, Н.С. Таганцев подчеркивает, что юридическое значение может придаваться лишь ссылке на незнание закона, но ни в коем случае ссылке на его, по мнению учинителя, неразумность. По мнению автора, неведение исключает ответственность за умышленное посягательство. Если же «закон наказывает за посягательство на норму, учиненное по небрежности, то ответственность может существовать и тогда, когда небрежность проявилась именно в неознакомлении с требованиями права и закона»[97] [98] [99].

В результате рассуждений автор определяет следующие условия добросовестности ссылки на незнание закона как обстоятельства, исключающего ответственность: 1) совершены деяния, при которых наказывается только умышленное посягательство на правоохраняемый интерес; 2) обвиняемый не только не знал о запрещенности деяния, но и не мог узнать о существовании запрета (например, это может быть лицо, выросшее вне социальных условий; иностранец, допустивший нарушение местного характера (то есть запрещенное в данной стране, но не являющееся преступлением в его государстве - А.П.), учиненное сразу по прибытии в страну) 3) наличность неведения от-

3

носительно запрещенности деяния точно доказана .

Несомненная справедливость видится в следующем утверждении Н.С. Таганцева: «... представления о том, что кража, убийство, изнасилование запрещены, впитываются нами с юношеских лет, в семье, в школе; со многими нормами права мы знакомимся при первых наших жизненных столкновениях, так что неведение этих коренных условий общественной жизни возможно только при особых условиях; но исчерпывается ли этими тяжкими преступными деяниями вся область уголовных проступков и нарушений?»1. Сколь актуально звучат слова классика в современных условиях перманентного корректирования уголовного закона и наличия в нем массы норм с бланкетными диспозициями при столь же или даже еще более динамичном изменении положений иных отраслей российского законодательства. И как точно соответствует реалиям сегодняшней правовой действительности вывод о том, что «ни один, даже опытный юрист не в состоянии похвалиться полным знанием велений и запретов закона»[100] [101] [102] [103].

На презумпцию знания закона как на предположение почти невозмож-

ного указывал и немецкий профессор Эберлин . Это обусловлено тем, что «сложность современной государственной жизни, огромность пространств, национальные различия, многочисленность и разнообразие социальных отношений, с одной стороны, и огромная, все возрастающая масса законов, с другой стороны, делают совершенно немыслимым полное знание всеми всех

4

уголовных законов» .

Л.С. Белогриц-Котляревский различал неведение и ошибку. Первое понималось им как незнание условий и обстоятельств действия. Ошибка (заблуждение) трактовалась как неверное представление о них. Отмечая, что все эти понятия по сути своей качественно тождественны, автор говорил о количественном их различии - неведение есть полное незнание, а ошибка (заблуждение) - отсутствие осведомленности о частностях или подробностях факта. Отмечая, что установленной старой доктриной правило, перешедшее в новые законодательства, что незнанием закона никто отговариваться не может, поскольку невозможность ряда преступлений «входит в сознание» каждого с малолетства «как неизбежный продукт воспитания и отношений между людьми» (знание о них носит абсолютный характер); а других - как общее правило (знание о них прививается с обретением жизненного опыта и преда- ний, имея преемство в народном сознании), не может быть принято в безусловном виде. Ее аргументы требуют определенного уточнения. Последнее, по мнению автора, состоит в следующем: незнание закона вредит, если виновный сознавал, по крайней мере, противообщественность своего проступка. Поэтому деяние субъекта может быть преступно, даже если он и не знал, «в каком оно отношении стоит к уголовному закону. Он может даже предполагать, что его действие вовсе не запрещено законом; но этим преступность его деяния не исключается, коль скоро он понимает, что его деяние идет в разрез с условиями общежития, что оно противообщественно»1. Преступность деяния не может быть отвергаема, если субъект знает о существовании соответствующего уголовного закона, но ошибочно полагает, что к содеянному им он не применим, или когда он имеет собственный взгляд на деяние, считая его непреступным (например, взгляд некоторых на убийство из фанатизма). Неизвинительность таких деяний автор аргументирует верховным авторитетом закона, которым граждане должны подчинять свое поведение, не впадая в произвол[104] [105].

В ситуации, когда обвиняемый докажет, что он не только не знал, но по обстоятельствам и не мог знать запрещенности учиненного им деяния, последнее признается случайным, ответственность не наступает.

Таким образом, для «уничтожения» преступности содеянного юридической ошибкой, по мнению Л.С. Белогриц-Котляревского, необходимо, чтобы лицо не осознавало противоправности или, по крайней мере, противообщественности своего проступка.

Ф. Лист также полагал, что для наличности умысла необходимо осознание учинителем названного обстоятельства (то есть противообщественности деяния). Он писал, что умысел присутствует при осознании «противообщественного значения деяния, т.е. сознание учинителя, что его поступок подвергает вреду или опасности охраняемые правом интересы», и такое осознание не совпадает с осознанием запрещенное™ содеянного1. Заметим, что данный подход созвучен современному представлению о содержании интеллектуального момента умысла, предполагающего осознание общественной опасности совершаемого деяния.

С.В. Познышевым выделялось три разновидности юридической ошибки: 1) лицо не знает, что совершаемое им деяние запрещено законом, и уверено в том, что вправе так поступать; 2) человек знает, что его деяние противоправно, но не осведомлено о том, что оно уголовно наказуемо, преступно, полагая, что оно запрещено не уголовным, а иным законом; 3) лицо знает о преступности совершаемого им деяния, но ошибается относительно характера и размеров наказуемости[106] [107]. Названные разновидности заблуждений, по мнению автора, имеют неодинаковое юридическое значение.

Несомненным представлялся вывод, что ошибка последнего вида не устраняет умысла. Субъект в подобном случае осознает, что уголовным законом такое поведение запрещено, за данным деянием следует наказание, соответственно, он сознательно пренебрегает требованиями уголовного закона.

В двух остальных ситуациях все сложнее. С.В. Познышев называет три подхода, сложившихся относительно них в российской и зарубежной доктрине. Представители первого полагают, что умысел не требует осознания запрещенности деяния законом; вторые считают, что он предполагает осознание противоправности деяния; третьи включают в число его элементов осознание наказуемости, преступности.

Продолжение анализа требует некоторых пояснений относительно осознания противоправности деяния, поскольку это свойство поведения лица трактовалось учеными соответствующего периода несколько иначе, чем сейчас. Современное уголовное право отождествляет понятия «запрещенность деяния законом» и «противозаконность», «противоправность». Российская доктрина досоветского периода их различала. Когда речь шла об осознании лицом противоправности, противозаконности деяния, под этим понималось согласно современной теории осознание общественной опасности совершаемого1.

Исходя из этой посылки, и следует оценивать три названных выше позиции. Таким образом, согласно первой, не требующей осознания запрещен- ности деяния законом, принцип «ignorantia juris semper nocet» должен действовать без исключений.

Второй подход строился на положении о том, что умысел требует осознания общественной опасности, вредоносности содеянного. Следовательно, с точки зрения виновной ответственности, для наказания лица, совершившего преступление, наличие юридической ошибки значения не имело при осознании им указанного обстоятельства. В данном случае названный принцип тоже применим, и об исключениях из него говорить сложно.

Включение в число элементов умысла осознания преступности и наказуемости деяния предопределяет возможность ограничения действия принципа презумпции знания закона и, соответственно, обусловливает неоднозначный подход к решению вопроса о наказуемости содеянного при юридической ошибке.

По мнению С.В. Познышева, для ответственности за умышленное преступление требуется осознание запрещенности деяния уголовным законом. Он пишет, что в случаях, когда лицо осознает противоправность деяния, но не осознает его наказуемости, отсутствует сознательное пренебрежение угрозой уголовного закона, «которое объективировало бы необходимость подвергнуть этого человека наказанию, как за умышленное деяние» . Автор делает интересное замечание: «Быть может, после того, как его ошибка разъяснилась, он и без того будет удерживаться от повторного совершения подобного поступка, не рискуя подвергнуться уголовному суду» . В результате рассуждений следует вывод, что при незнании закона наказуемость за умыш- [108] [109] [110] ленное преступление должна отпасть, но субъект может быть подвергнут ответственности за совершение данного преступления по неосторожности.

Вместе с тем обращено внимание на создание при таком подходе серьезной опасности, связанной с тем, что любой преступник может отговориться незнанием закона. Но такая отговорка немыслима для большинства преступлений, относительно запрещенности и наказуемости которых человек осведомлен с детства (это, в частности, убийства, нанесение ран, кражи и др.). Что касается иных деяний, то здесь лицо должно подтвердить свои утверждения о незнании закона конкретными фактами, «которые вызывали бы у судьи основательное сомнение» в том, знало ли оно соответствующее установление, и которые бы делали в глазах правосудия незнание закона «более или менее вероятным»1. При этом, по мнению С.В. Познышева, не исключается ответственность за неосторожность.

Незнание же характера наказуемости и конкретных ее пределов, игнорирование закона, который лицо считает нерациональным, не отвечающим общественным потребностям, на ответственность не влияет.

Вместе с тем иные ученые отстаивали полную недопустимость отговорки неведением запрещенности деяния. Выше уже приведено соответствующее мнение И. Неймана .

Аналогичную позицию занимал П.П. Пусторослев. Он указывал, что «руководясь интересами всестороннего, возможно большого народного благосостояния, требующими точного господства права в народной жизни в борьбе с уголовными правонарушениями, мы должны признать, в виде общего правила, что ошибка человека относительно постановлений действующего права о преступности деяния не может устранить вменения этого деяния в вину учинителю. Иначе господство правового порядка будет подорвано в

пользу преступлений, в ущерб народного благосостояния» . [111] [112]

Аналогичного мнения придерживался и Н.Д. Сергеевский1.

Оригинальную позицию занимал И.З. Геллер, посвятивший ошибке в уголовном праве серьезный научный труд. Он указывал, что вопрос о значении юридической ошибки «есть один из самых сложных вопросов общей части», получивший у ученых различное решение. По мнению автора, путанице во взглядах способствовало неправильно понятый постулат древнего римского права «Error facti non nocet, error juris nocet»[113] [114] [115]. Как отмечал Э. Коль- рауш, юридическая ошибка была отнесена римлянами к числу неизвинительных (за очень редким исключением, касавшимся, например, женщин и солдат) и, соответственно, не оказывающих влияния на вменение в вину. Но об исключениях впоследствии было забыто, и названное правило стало безус-

3

ловным , о чем действительно свидетельствуют приведенные выше положения ряда европейских законодательств.

Вместе с тем И.З. Геллер полагал, что, во-первых, наличность умысла нельзя ставить в зависимость от извинительности или неизвинительности ошибки; во-вторых, общая презумпция признания ошибки в праве виновной вряд ли является вполне научно обоснованной.

Определяя суть умышленной виновности, автор отмечал, что она заключается в том, что, «несмотря на твердое и отчетливое сознание предосудительности поступка, человек, вследствие слабости этических чувств или вследствие силы дурных наклонностей, подчиняется дурным мотивам и совершает преступление... степень виновности (умышленной) зависит от интенсивности сознания предосудительности и от слабости этических чувств (или от силы дурных чувств), вызываемых этим сознанием у учинителя»[116]. Предосудительность при этом понималась как более широкое понятие, нежели противоправность. Если последняя состоит в несоответствии праву, в противоречии правовой норме, то предосудительность предполагает несоответствие долгу вообще, противоречие правилу должного. Под правилом должного виделось объединение понятия права и нравственности.

Таким образом, при осознании предосудительности поступка лицо должно привлекаться к ответственности независимо от того, знало ли оно о запрещенности такого деяния уголовным законом. Если же человек «учиняет преступление лишь вследствие отсутствия у него знаний (о наличии соответствующего уголовно-правового запрета - А.П.), наличность которых удержала бы его от совершения преступления; то такой человек не может быть рассматриваемым как социально-опасная личность. Достаточно сообщить ему эти знания, и вероятность совершения им данного преступления в будущем исчезнет»1. Если лицо совершает преступление, не сознавая его предосудительности, содеянное им не может служить показателем «напряженной степени личного состояния преступности», поскольку отсутствуют доказательства, что «сознание предосудительности учиненного не удержало бы его от совершения деяния. А в таком случае мы не можем еще считать учинителя преступником, общественно-опасной личностью»[117] [118] [119].

Как видно из рассуждений автора, он являлся приверженцем теории опасного состояния личности, что не могло не сказаться и на решении вопросов, связанных с определением значения юридической ошибки.

Таким образом, из рассуждений И.З. Геллера следует, что ошибка в праве (юридическая ошибка), в принципе, как самостоятельная категория значения практически не имеет. Осведомлено лицо о наличии того или иного закона, или нет, не важно, ибо решающую роль играет осознание предосудительности деяния, а также состояние личности, его совершающей. Вместе с тем, соглашаясь в этой части с Р. Гиппелем , автор замечает, что в отдельных случаях, если «того настоятельно требуют интересы народного благосостоя-

евъ,

ния и безопасности (например, правонарушения технического характера - А.П.), законодатель может сознательно допускать, в виде исключения, вменение умышленного деяния в вину и при незнании о предосудительности учиняемого со стороны учинителя»1.

Последнее утверждение, на наш взгляд, достаточно опасно, поскольку означает допущение объективного вменения.

Таким образом, проанализировав теоретические подходы к определению значения юридической ошибки в уголовном праве стран, представляющих романо-германскую правовую систему, следует выделить три основные позиции. Первая: юридическая ошибка согласно принципу «ignorantia legis (juris) neminem excusat» не оказывает никакого влияния на решение вопроса об уголовной ответственности лица, совершившего преступление. Вторая - указанный принцип нельзя признать безусловным, из него возможны исключения: при определенных обстоятельствах лицо не несет уголовную ответственность либо содеянное им признается не умышленным, а неосторожным преступлением. Третья - ошибка в праве (юридическая ошибка), в принципе, как самостоятельная категория значения практически не имеет. Осведомлено лицо о наличии того или иного закона, или нет, не важно, ибо решающую роль играет осознание предосудительности деяния, а также состояние личности, его совершающей; однако законодатель может сознательно допускать, в виде исключения, вменение умышленного деяния в вину и при незнании о предосудительности учиняемого со стороны учинителя.

Вместе с тем практически общепризнанным было мнение о том, что для наличия умысла не требуется осознания наказуемости деяния, сознания характера и степени наказуемости и сознания юридических последствий деяния вообще. Как отмечал Э. Кольрауш, виновность относится «лишь к тем свойствам деяния, которые были существенны еще до наказуемости. Преступный умысел может относиться лишь к преступлению, но не к последст-

виям преступления (имеются в виду юридические последствия, связанные с наказанием - А.П.)»1.

Относительно фактической ошибки общепризнанным было положение о том, что фактическая ошибка в уголовном праве может касаться лишь объективных признаков совершаемого преступления. И.З. Геллер отмечал, что мы имеем перед собой ошибку учинителя при несоответствии между его представлением и внешней стороной деяния[120] [121] [122].

Задачи общего учения о фактической ошибке представители науки видели, во-первых, в определении границ необходимого совпадения между содержанием умысла и внешней стороной деяния; во-вторых, в выяснении вопроса, в каких случаях ошибка учинителя существенна, а в каких - нет; в- третьих, в установлении значения различных родов ошибки при вменении

3

деяния в вину .

А. Фейербах рассматривал фактическую ошибку (в частности, ошибку в предмете (объекте) и в средствах совершения деяния), как обстоятельство, исключающее наличность преступного посягательства вообще. В частности, он писал: «Неправомерное намерение одно не сообщает никакому деянию знака незаконности. Кто говорит о преступлении сообщения мнимого яда, о покушении на убиение мертвого тела и тому подобном, тот смешивает нравственное с правомерным, основания предохранительной полиции с правом к наказанию, и должен почитать виновным в покушении на убийство достойном наказания даже и того Баварца, который на поклонение ходил в дальний монастырь, что бы там соседа своего замолить до смерти»[123].

Рядовому мыслителю давать критическую оценку великому философу и правоведу вряд ли «по чину». Однако высказать некоторые соображения считаю все-таки возможным. Представляется, что покушение с «мнимым» ядом или на мертвое тело и «поклонение в монастыре с целью замолить со

седа до смерти» - разные ситуации. Оценивая последнюю, действительно надо говорить о нарушении нравственного закона. Желая смерти ближнему, лицо не совершает никаких конкретных действий, направленных на достижение такого результата и способных на самом деле его вызвать. В первом случае соответствующие шаги предпринимаются, и не будь негодным объект или средство, результат бы наступил. Поэтому вести речь лишь об одном преступном намерении (то есть обнаружении умысла, «голом умысле») здесь вряд ли справедливо. Современная уголовно-правовая доктрина придерживается именно такого подхода.

А.Ф. Бернер выделял «мнимые» преступления, понимая под ними посягательства на негодный объект. Он писал: «Умышляемое преступление не может быть совершено, если объект его совершенно не годен. Если кто, по незнанию о совершенной негодности объекта, вздумает осуществить на нем свое преступное намерение, напр. совершить убийство над куклою или над тенью, то это будет преступление мнимое (Wahnverbrechen, Delictum putativum)»1. При этом автор ссылался на прусское и австрийское уголовное законодательство, посягательство на негодный объект преступлением не признававшее.

Вместе с тем А.Ф. Бернер считал целесообразным применение полицейских мер для предупреждения опасности, «представляемой тою волею, которая проявляется в мнимых преступлениях». Законодатель же может определять и уголовную наказуемость в тех случаях, когда мнимое преступление заключает в себе в то же время другое действительное преступление[124] [125] [126].

Различая годные и негодные средства, исследователь указывал, что последние распадаются на совершенно и относительно (in concreto) негодные. Применение первых исключает преступление . Соответствующие положения, как уже отмечалось, содержали Ганноверский УК (§ 40), Гессенский УК (§ 67) и Брауншвейгский УК (§ 30).

Соглашаясь с позицией относительно абсолютно (или по Бернеру - совершенно) негодных средств, следует обратить внимание на спорный подход к оценке посягательства на негодный объект.

С.М. Будзинский, рассматривая фактическую ошибку, выделял фактическое заблуждение в отношении средства и фактическое заблуждение в отношении предмета. Он отмечал, что средство выступает в качестве звена, соединяющего волю лица с чувственным миром. Из предметов, находящихся вне него, человек делает орудия своей воли и приводит их в движение в процессе совершения преступления. Однако средства или орудия могут не соответствовать цели вследствие заблуждения лица, касающегося их тождества или качества1.

Таким образом, автором выделялись две разновидности ошибки в средствах - заблуждение, касающееся тождества средства, и заблуждение относительно его качества. В рамках первого были определены следующие ситуации: 1) лицо, посчитавшее серную кислоту водою и давшее ее пить другому, не может быть признано убийцей, но ему можно по мере обстоятельств вменить неосмотрительность; 2) лицо, с намерением отравить другого давшее ему по ошибке воду вместо серной кислоты или сахар вместо мышьяку, не совершает преступления, поскольку в данном случае происходит по негодности средства так называемое мнимое преступление (delictum putativus, Wahnverbrechen) или невозможное преступление (delit impossilble, unmogliches Verbrechen); 3) лицо, по ошибке давшее средство смертельное вместо другого, которым хотел только повредить здоровью, подлежит наказанию не за убийство, a за умышленное повреждение здоровья, сопряженное с непреднамеренным лишением жизни; 4) лицо, желавшее совершить убийство, по ошибке давшее средство, которое может лишь вредить здоровью, должно быть наказано только за умышленное повреждение здоровья.

При анализе представленных подходов обращают на себя внимание следующие обстоятельства. Во-первых, несколько абсурдным выглядит соотношение двух первых ситуации: лицо, не имевшее намерения причинить вред, но по ошибке его причинившее, несет ответственность за неосмотрительность (т. е. неосторожное причинение), а лицо, имевшее умысел на убийство, но допустившее заблуждение относительно примененного средства, не отвечает вовсе. Во-вторых, решение вопросов об ответственности при наличии ошибки в средствах «отрывается» от направленности умысла, о чем наиболее ярко свидетельствуют выводы из второй и четвертой ситуации.

Аналогичны подходы и к ситуациям заблуждения в качестве средства. Бесспорным в позиции автора является лишь отношение к заблуждению в случае, когда кто-либо с намерением отравить жертву даст ей вместо одного смертельно действующего яда такой же другой. Совершенно справедливо автор заключает, что такая ошибка не имеет никакого влияния на наказание1.

Применительно к ошибке в тождестве или качестве объекта (предмета) преступления С.М. Будзинским выделены пять ситуаций . Анализ предлагаемых автором выходов из них опять же свидетельствует о непоследовательном применении принципа ответственности в зависимости от направленности умысла. Так, с указанной точки зрения, весьма спорны следующие утверждения: 1) B. стреляет в А., полагая, что это его отец; в этом случае при лишении жизни виновный должен быть наказан за простое убийство потому, что он не мог совершить в отношении A. отцеубийства; 2) если лицо пронзит кинжалом труп, считая его живым, тот не может подлежать наказанию, ибо он совершает только мнимое преступление.

Обосновывая безнаказанность мнимого преступления (примеры которых приведены выше), автор отмечает, что она предопределяется преимущественно тем, что здесь зло и противозаконно лишь намерение. Само же деяние же не заключает в себе ничего противозаконного. Таким образом, по утверждению С. Будзинского, применение наказания в этом случае означает наказание за мысли, так как деяние, совершенное субъектом, не может при- [127] [128]

знано действительным обнаружением преступного умысла1. Такой подход вряд ли справедлив, поскольку на самом деле деяния, направленные на реализацию преступного намерения, лицом совершаются вполне реально. Другое дело, из-за соответствующего заблуждения намерение не может быть воплощено в полном объеме.

В рассуждениях относительно так называемого «мнимого» преступления, наличность которого связывалась названными авторами с абсолютной негодностью объекта или средств, видится некоторая неточность. Абсолютная негодность имеет свои оттенки. Одно дело, когда лицо, желая кому-то смерти, полагая, что использует яд, по заблуждению применяет сахарную пудру, другое дело, когда возносит молитву с пожеланиями недругу гибели. Да, объективно и то и другое средство можно признать абсолютно негодными, поскольку их применение не способно вызвать наступление соответствующего результата. Но рассмотрение этих ситуаций с точки зрения «движения умысла» позволяет провести их разграничение: в первой лицо совершает конкретные действия, направленные на совершение преступления, но вследствие дефекта используемого средства не доводит задуманное до конца; во второй действительно выражается лишь соответствующая воля. Кроме того, когда лицо использует средство подобное молитве, оно ошибается в самой его сути: оно никогда ни при каких обстоятельствах не способно вызвать смерти. Да и с научных позиций очевидна объективная невозможность подобными средствами добиться желаемого результата.

Если же лицо применяет вместо яда сахарную пудру, в подлинных свойствах первого оно не заблуждается (введение в организм потерпевшего соответствующего препарата действительно способно привести к его гибели), происходит ошибка не в сути, а в восприятии: один предмет воспринимается как другой. По справедливому утверждению Н.С. Таганцева, такая деятельность «заключает в себе все элементы наказуемого деяния: со стороны объективной, это действие представляет начало воспроизведения закон-

ного состава, а со стороны субъективной - в нем обнаруживается реальная злая воля»1.

То же и с негодностью объекта (предмета). Если лицо разбивает на более мелкие кусочки невосстановимые осколки дорогостоящей вазы, вряд ли можно вести речь о преступном посягательстве. Но когда он наносит удар ножом трупу, полагая, что перед ним спящий человек, говорить о «мнимом» и, следовательно, ненаказуемом деянии вряд ли справедливо.

Определяя все ситуации посягательств с абсолютно негодными средствами и на абсолютно негодный объект (предмет) как мнимые преступления, авторы учитывают только внешние признаки содеянного, необоснованно абстрагируясь от субъективной составляющей человеческого поведения. Другими словами, не учитывают направленности умысла деятеля и степени его реализации.

Определяя природу фактической ошибки, Н.С. Таганцев указывал, что она представляет собой несоответствие предположения и действительности и может проистекать, во-первых, от незнания данным лицом фактических условий деятельности, от недостатка представлений, соответствующих действительности (неведение в тесном смысле слова), или от неправильного представления этой обстановки (заблуждение). При этом он полагал, что неведение и заблуждение в совокупности и образуют понятие фактической ошибки, которую в целом автор понимал как ошибку относительно наличности усло-

Л

вий преступного деяния . В любом случае ошибка предполагает отсутствие истинного сознания реальной действительности.

В систему фактических ошибок Н.С. Таганцев включал ошибку относительно объекта посягательства; относительно обстановки преступного деяния (места, времени, средств и способов); относительно причинной связи явлений. [129] [130]

Определяя значение любой из означенных ошибок, автор указывал на их троякую роль при решении вопроса о вменении в вину совершенного лицом деяния. Во-первых, они могут относиться к обстоятельствам, обусловливающим преступность деяния и входящим в число его законных признаков. Такого рода ошибки должны исключать вменение умышленного посягательства, поскольку свидетельствуют об отсутствии осознания тех обстоятельств, которые, собственно, и превращают деяние в соответствующее преступление (например, лицо берет вещь, полагая, что она составляет его собственность, в то время как она принадлежала другому человеку). В то же время, по мнению автора, такие ошибки в определенных ситуациях не исключают ответственности за неосторожное причинение при условии, что за таковое применительно к соответствующему деянию вообще предусмотрена уголовная ответственность.

Второй аспект значения фактических ошибок заключается в том, что они могут относиться к обстоятельствам, посредством которых из родового понятия какого-либо преступления (например, убийства) выделяется его особый вид, влекущий более или менее строгую ответственность. Анализируя позицию Н.С. Таганцева, условно разделим их на позитивные (предположение наличия того, чего нет) и негативные (неосведомленность о том, что есть) ошибки. Наличие негативной ошибки (лицо полагает, что соответствующее обстоятельство отсутствует: убивая отца, оно полагает, что убивает постороннего человека) исключает вменение отягченного определенным признаком преступления. Такая ошибка, не исключая умысла, тем не менее, выступает препятствием для вменения более тяжкого преступления.

Позитивная ошибка (лицо полагает, что соответствующее обстоятельство присутствует: например, убивая чужого человека, оно считает, что это его отец), по мнению автора, должна исключать вменение в вину преступления, отягченного тем или иным признаком (в представленной ситуации лицо отвечает за простое убийство)1.

Вместе с тем в доктрине были представлены и иные взгляды на оценку указанной ситуации. Первый из них сводился к предложению квалифицировать содеянное как умышленное убийство именно того лица, которое желал лишить жизни виновный (то есть в ситуации позитивной ошибки - как убийство отца)[131] [132] [133].

Сторонники второго видели здесь идеальную совокупность двух посягательств - покушения на то лицо, которое намеревались убить, и неосторожного лишения жизни другого человека . Причем такое решение казалось им обоснованным в любой ситуации ошибки в объекте (не только в случае обладания им какими-то особыми признаками, как, например, у нас - быть отцом деятеля).

П.П. Пусторослев, обосновывая эту позицию, отмечал, что «ни один из случаев ошибки в объекте не укладывается в рамки одного оконченного умышленного преступления... хотя внешнее действие посягателя, вследствие ошибки, действительно было направлено во время своего осуществления на тот объект, который тут находился; но за то воля была устремлена на другой объект. При несоответствии же наступившего последствия с волей деятеля это последнее логически не может быть умышленным»[134].

Критикуя первую позицию, ее оппоненты отмечали, что квалифицирующее обстоятельство «только тогда может увеличивать ответственность, если оно осуществилось в действительности»1.

Возражая второй, признавали ее искусственной и отмечали, что вести речь о неосторожности в то время как имел место умысел вряд ли обоснованно[135] [136]. Действительно, разделение направления действия и направления воли в такой ситуации представляется надуманным. Они субъективно едины. Другое дело, что объективно вследствие заблуждения происходит подмена объекта (предмета), но это не создает двух самостоятельных преступлений.

Надо заметить, что дискуссия относительно представленной выше ситуации продолжается и в настоящее время. В частности, по вопросу квалификации убийства женщины, предполагаемой виновным беременной, тогда как она таковой не являлась. Полифония позиций и сейчас характеризует уголовно-правовую теорию в этой части.

Однако вернемся к позиции Н.С. Таганцева относительно третьего аспекта роли фактической ошибки во вменении. Она может не иметь никакого значения, если относится к обстоятельствам, безразличным для состава или квалификации содеянного. Так, ошибка относительно истинного собственника похищаемой вещи, названия яда, которым совершено убийство, или специфики его действия, явившейся причиной смерти (виновный полагал, что введение препарата приведет к параличу сердца, а на самом деле им была вызвана асфиксия), et cetera.

Представляет несомненный теоретический и практический интерес выделение так называемой смешанной ошибки, обладающей чертами и юридического, и фактического заблуждения. О такой комбинации вели речь, частности, С.М. Будзинский и Н.С. Таганцев.

С.М. Будзинский понимал под названной ошибкой смешанное заблуждение, составляющее нечто среднее между юридическим и фактическим заблуждением в тесном смысле, вытекающее из незнания правил, не входящих в круг уголовных законов1.

Н.С. Таганцев в связи с этим отмечал, «что состав многих преступных деяний обставляется еще известными юридическими фактами, предположениями, вытекающими из положений права гражданского, государственного, финансового и т.д.; поэтому мы можем себе представить и такие случаи, когда неведение и заблуждение о наличности условий преступного деяния будет относиться к этой юридической его обстановке»[137] [138] [139].

В качестве примеров авторы приводят, в частности, такие ситуации: обвиняемый в двоеженстве оправдывается незнанием того, что решение духовного суда, расторгнувшего предыдущий брак, оказалось недействительным; лицо, считая действительным завещание, делающее его наследником, хотя оно лишено существенных формальностей, растрачивает наследство (т.е. оно находится собственно в фактическом заблуждении по отношению к своему качеству (считая себя ошибочно наследником), потому, что не знает правил гражданского права о завещаниях). Здесь можно провести параллель с преступлениями, предусматриваемыми нормами с бланкетными диспозициями, коих немало в действующем УК РФ. Следует заметить, что вопрос об ответственности за преступления, называемые такими нормами, и в настоящее время представляет, на наш взгляд, достаточно непростую проблему.

Н.С. Таганцев указывал, что и заблуждения подобного рода имеют в процессе вменения «три оттенка», о которых сказано выше. Следовательно, и

значение ошибки соответствует принадлежности к тому или иному из них .

Наиболее сложной в теоретическом и практическом смысле является ошибка в причинной связи. А. Фейербах называл ее упущением употребления силы познания, состоящим «в упущении размышления о возможной связи причины внешнего деяния с произошедшим от того нарушением права - вина по неразсудительности»1.

Несмотря на обилие позиций относительно содержания причинной связи в уголовно-правовой доктрине рассматриваемого периода[140] [141], некоторые положения, ее касающиеся, признавались большинством исследователей. Одно из основных сводится к тому, что содержание умысла при совершении преступления, влекущего вредные последствия, желаемые учинителем, требует предвидения наличной причинной связи, процесса ее развития хотя бы в самых общих чертах[142].

Как отмечал П.П. Пусторослев, «для умышленности последствия, при обыденных условиях жизни, необходимо, чтобы человек предвидел, что его поступок войдет в сочетание с другими обыденными условиями жизни и найдет в них себе вероятных, хотя и в точности неизвестных союзников в деле способствования осуществлению этого последствия»[143].

В уголовно-правовой теории ошибка в причинной связи определялась как ошибка относительно обусловленности преступного результата поступком учинителя1.

П.П. Пусторослевым приводился такой пример: земледелец отнес новорожденного ребенка зимою в сад, думая, что он умрет от холода, а на самом деле ребенок был растерзан тигром, убежавшим из проезжавшего невдалеке зверинца, о котором деятель ничего не знал[144] [145] [146]. Вопрос, возникающий в такой ситуации, сводится к следующему: можно ли вменить земледельцу оконченное убийство, ведь результат, им желаемый, наступил?

Анализ соответствующих источников позволяет выделить два подхода к разрешению данной ситуации (и ей подобных), сложившихся в науке. Первый основывался на теориях, ограничивающих понятие причинной связи (в смысле обусловленности) объективными свойствами деяния. Их суть: раз все условия равно необходимы для наступления последствия, то все они должны иметь и одинаковое значение. В этом смысле и действие земледельца (если бы он не отнес ребенка в сад, не случилось бы дальнейшего), и поведение животного привели к наступлению смерти младенца. Соответственно, налицо оконченное умышленное убийство. Примыкает к названной теория, согласно которой опасность действия вполне замещает значение действия как условия наступления преступного результата . В соответствии с ней в указанной ситуации подлежит вменению оконченное преступление.

Второй подход строился на ограничении понятия причинной связи на основании свойств субъективных, то есть на «основании известного отношения сознания к причинной связи»[147]. Ошибка в причинной связи представляет собой несоответствие между сознанием учинителя и причинной связью. Общее правило разрешения таких ситуаций было предложено Н.Д. Сергиевским: «Если последствие, хотя бы и задуманное, производится такой комбинацией, которую субъект не предусматривал и не мог предусмотреть, то это последствие вне пределов вменения»1.

И.З. Геллер, также представлявший указанный подход, отмечал: «... действие само по себе опасное, но не обусловившее, однако, наступления преступного результата, не вменяется в вину в качестве оконченного преступления. при наступлении преступного результата непредвидимым образом результат должен считаться как бы не наступившим, а потому и деяние не может быть вменено в вину в виде оконченного преступления, хотя бы действие учинителя и было само по себе опасно»[148] [149] [150] [151].

В целом такой подход соответствует нашему представлению относительно оценки такой ошибки. Исходя из него, земледелец не может отвечать за оконченное убийство младенца, растерзанного тигром, налицо покушение.

В качестве еще одной разновидности ошибки в причинной связи выделялся dolus generalis. Суть ситуации состоит в том, что преступный результат иногда обусловливается не тем деянием лица, которое было направлено на его достижение, а другим, предпринятым позже, при наличии ошибочного

3

предположения, что последствие уже наступило .

Н.С. Таганцев приводит следующий пример подобной ошибки: убийца, скрывающий следы содеянного, полагая, что потерпевший мертв, хотя это не

4

так, сталкивает его в воду, тот тонет, в результате чего и наступает смерть .

Предлагалось два варианта разрешения указанной ситуации: 1) содеянное рассматривалось как одно умышленное деяние; 2) совершено два деяния: покушение плюс неосторожное посягательство или случайное причинение.

Преобладающей являлась первая точка зрения (что представляется нам справедливым). Поскольку «в основе второго действия лежит . первоначальный умысел или желание обеспечить успех первого действия, - писал Н.Д. Сергеевский, - то следует оба действия рассматривать как одно дея-

ние»1. Об объективной связи обоих действий с наступившим результатом, а также о связи второго намерения с первым (то есть о субъективной связи -

A. П.) как об обстоятельствах, обусловливающих наличие одного деяния в рассматриваемой ситуации, говорил и И.З. Геллер[152] [153] [154].

Нельзя обойти вниманием отношение основоположников западноевропейской и российской уголовно-правовой доктрины к ситуации отклонения действия (aberratio ictus, aberratio delicti) и ее соотношению с ошибкой. Практически всеми исследователями делался вывод о принципиальном различии этих ситуаций. При отклонении в действии отсутствует заблуждение, поскольку лицо направляет свою волю в нужное русло, объективируя ее в деянии, направленном в отношении именно того объекта, на который и нацелен виновный. Как отмечал С.М. Будзинский, в ситуации, когда А. хотел убить

B. , произвел выстрел, но попал в Б., потому, что тот вдруг попал на черту выстрела, «внешняя причинная связь между волей, действием и последствием существует ... непрерывно, но внутренняя связь их пресекается в минуту уклонения. Последствия, произведенные с того мгновения, уже не состоят в связи с волей, уже перестают быть для нее средствами к достижению цели, звеньями соединяющими волю и деяние. Последствия здесь случайны» .

С.В. Познышев также указывал на то, что ситуации фактической ошибки и отклонения действия, хоть и «близко стоят», но серьезно различаются. В случае отклонения нет ошибки. Кроме того, если при ошибке мы сталкиваемся с одним внешним событием, то при отклонении действия - с двумя (направление действия на один объект и реальное осуществление его в отношении другого)[155]. Эта позиция была господствующей. Большинство авторов отмечали коренное различие между error in objecto и abberatio ictus. В первой ситуации они усматривали единое умышленное преступление[156]. И.З. Геллер

формулировал соответствующее обоснование так: «Несмотря на то, что имелся в виду другой объект, чем объект действия, в момент самого действия воля была направлена на находящийся перед субъектом предмет или лицо»1. Во второй признавалось наличие двойственного правонарушения (умышленного и неосторожного), иногда - умышленного посягательства и casus^.

Ф. Лист «уравнивал» последствия фактической ошибки в объекте и отклонения действия. Он усматривал в обеих ситуациях одно оконченное умышленное деяние . Аналогичного мнения придерживался А. Верещагин .

Совершенно справедливо не соглашаясь с таким решением, С.В. По- знышев писал: «Здесь (при abberatio ictus - А.П.) преступных деяний два: первое - это направленное, с умыслом на убийство, посягательство на одного... есть покушение на убийство А. Второе деяние - лишение жизни Б., которое также должно подлежать уголовно-правовой оценке. Это деяние должно считаться случайным и ненаказуемым, если данного результата нельзя было предвидеть, и оно должно считаться неосторожным, если возможность предвидения существовала. Таким образом, при abberatio ictus мы имеем: покушение + casus или culpa»[157] [158] [159] [160]. Н.С. Таганцев относил эту ситуацию к смешанной виновности[161]. Приведенная позиция полностью соответствует современным представлениям относительно правовой оценки отклонения действия.

Процесс развития теории ошибки в российском уголовном праве продолжался и в дальнейшем - в советский и постсоветский период. В него в разное время внесли вклад П.С. Дагель, Л.Д. Гаухман, Ф.Г. Гилязев, В.Ф. Кириченко, А.А. Пионтковский, А.И. Рарог, В.А. Якушин и ряд иных авторов[162].

Не игнорировалась названная проблема и зарубежной доктриной, о чем подробнее будет сказано далее.

Таким образом, осуществленный в данном разделе работы анализ свидетельствует, что становление и активное развитие теории ошибки в уголовно-правовой доктрине стран, представляющих романо-германскую правовую систему, как цельной совокупности научных взглядов происходило во второй половине XVIII - нач. XX вв. Оно осуществлялось на фоне масштабного обновления в XVIII в. уголовного законодательства государств Западной Европы и России, которое во многих странах стало включать (в Уголовных уложениях и кодексах) положения, касающиеся ошибки.

В целом, понимание ошибки как уголовно-правовой категории характеризовалось единообразием. Большинством авторов она связывалась с институтом вины, что ярко проявилось в российской уголовно-правовой доктрине. Вместе с тем ряд исследователей относил ошибку к числу обстоятельств, исключающих преступность и (или) наказуемость деяний.

Как правило, авторами выделялись две разновидности ошибок - юридическая и фактическая. Относительно первой основные дискуссии велись по вопросу влияния презумпции знания закона на решение вопроса ответственности лиц, совершивших преступление и оправдывавших себя незнанием правовых установлений. В этой части сформировалось три позиции: 1) «радикальная», предполагавшая жесткое следование принципу «ignorantia legis (juris) neminem excusat», не допускавшая никаких из него исключений и, следовательно, отрицавшая какое-либо значение юридической ошибки при решении вопроса об ответственности лица, совершившего преступление; 2) «либеральная», представители которой отказывались признавать указанный принцип безусловным, допуская исключения из него (при определенных обстоятельствах лицо не должно нести уголовную ответственность либо содеянное им должно признаваться не умышленным, а неосторожным преступлением); 3) примыкающая к «радикальной» в том смысле, что ее апологеты отрицали значение ошибки в праве (юридической ошибки) как самостоятельной категории, но по несколько иным основаниям (осведомлено ли лицо о наличии того или иного закона, не важно, ибо решающую роль играет осознание предосудительности деяния, а также состояние личности, его совершающей; однако законодатель может сознательно допускать в виде исключения вменение умышленного деяния в вину и при неосознании учинителем предосудительности учиняемого).

Что касается фактической ошибки, то и здесь по целому ряду аспектов существовала полифония мнений. Во-первых, по вопросу о видах таковой. Некоторые исследователи ограничивались выделением ошибки в объекте (предмете) и в средствах совершения преступления (при этом последнюю связывали с «движением» преступления - с покушением на него). Во-вторых, относительно юридического значения фактической ошибки (от полного исключения уголовной ответственности при ее наличии до признания преступления неоконченным или совершенным по неосторожности, либо констатации совокупности посягательств - умышленного и неосторожного). В- третьих, о соотношении фактической ошибки и abberatio ictus, а также о квалификации содеянного в ситуации отклонения действия (единое умышленное преступление либо покушение + casus или culpa).

Следует подчеркнуть, что уголовно-правовой доктриной названного периода были заложены фундаментальные теоретические основы исследования ошибки в уголовном праве. Дальнейшее ее изучение происходило и происходит с опорой на эти разработки. Однако заметим, что ряд аспектов проблемы, тем не менее, до сих пор остается дискуссионным и представляющим значительные сложности при практической реализации. Что касается уголовного законодательства, то оно, начиная с советского периода и по настоящее время, не содержит целостной системы норм, регламентирующих вопросы ответственности при наличии ошибки, что свидетельствует, на наш взгляд, о значительном шаге назад в развитии права (в соответствующей его части) по сравнению с Уложениями 1845 и 1903 гг.

<< | >>
Источник: Прохоров Александр Юрьевич. ИНСТИТУТ ОШИБКИ В РОМАНО-ГЕРМАНСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ: КОМПАРАТИВИСТСКИЙ И ТЕОРЕТИКО-ПРИКЛАДНОЙ АСПЕКТЫ. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Краснодар, 2014. 2014

Еще по теме Становление и развитие института ошибки и его теоретического обоснования в романо-германском уголовном праве:

  1. § 1. Сущность требований неимущественного характера и место их правовой регламентации в системе гражданского исполнительного права
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. § 2. Характеристика германской модели досудебного производства
  4. § 1. Юридическая техника правотворчества: определение институционально-правового статуса и элементный состав
  5. СПИСОК ВИКОРИСТАНИХ ДЖЕРЕЛ
  6. §1. Роль общих принципов права для проектируемой конфигурации латиноамериканской системы договорного права
  7. 6.2 Значение постановлений Верховного Суда Республики Казахстан по конкретным гражданским делам для нижестоящих судов
  8. 1.1. Историко-правовой подход к изучению римского права.
  9. СОДЕРЖАНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. Становление и развитие института ошибки и его теоретического обоснования в романо-германском уголовном праве
  12. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  13. § 3. Охрана прав и свобод пациента в англосаксонской системе уго- ловного права
  14. Глава 2. Системно-структурный анализ механизма реализации функции налогообложения государства
  15. § 3. Принципы права как средство ограничения судебного усмотрения
  16. § 1. Классификация государственного принуждения в сфере обеспечения экономической безопасности[476]
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -