<<
>>

§4. Целесообразность применения доктрины свободы усмотрения государств в международном правоотношении

Представляется, что существуют определенные объективные различия в общественной жизни государств-членов Совета Европы и, как следствие, в их подходах к защите некоторых прав, находящихся под защитой Конвенции.

Например, Лорд Маккей из графства Клэшферн так высказался по этому поводу: «мнения о том, как сохранить баланс между интересом общественным и защитой прав человека разнятся в значительной степени. Но этот плюрализм мнений просто обречен на существование на таком культурно и социально разнообразном континенте как Европа и сам по себе не является нездоровым»[111].

По нашему мнению, Россия может послужить иллюстрацией приведенному выше мнению. Она объективно является особой стороной Конвенции по сравнению с другими договаривающимися государствами: уникальность геополитических, исторических и культурных факторов объясняет специфику взаимоотношений российской власти и общества. Эту специфику невозможно не учитывать при рассмотрении международно-правовых обязательств РФ в сфере прав человека. Представляется, что подобным образом рассуждал Суд, обосновывая целесообразность применения в своей практике Доктрины «свободы усмотрения государств»: «Благодаря непосредственному и постоянному контакту с движущими силами своей страны, власти каждого государства могут заведомо легче и точнее судить о необходимости того или иного ограничения, чем наднациональный судебный орган»[112].

Казалось бы, преимущества использования указанной Доктрины очевидны. Однако в западной юридической литературе ведутся оживленные споры по вопросу целесообразности ее применения. Как ни странно, российские правоведы воздерживаются от участия в данной дискуссии.

Приходится констатировать, что сам факт существования данной концепции не известен или не важен некоторым российским правоведам. Вот как высказывается судья Третейского энергетического суда А.Р.

Султанов: «…при изложении постановлений и решений по жалобам против Российской Федерации Европейский Суд по правам человека ссылается на свою прецедентную практику по делам против других государств. И это соответствует принципу правовой определенности. Поскольку такой подход соответствует ожиданиям того, что толкование норм Конвенции не будет находиться в зависимости от субъектного состава дела, рассматриваемого Европейским Судом по правам человека, и делает прогнозируемым решение суда»[113].

Данное мнение опровергается практикой Суда, который, несомненно, учитывает субъектный состав дела при вынесении решения по делу и толкует положения Конвенции по-разному в зависимости от обстоятельств и сторон. Например, рассматривая вопрос о преподавании основ сексуальной жизни, Суд вынес решение в отношении Дании, где внедрение соответствующей образовательной программы не было признано нарушением Конвенции, как того требовали заявители жалобы. В обоснование своей позиции Суд высказался следующим образом: «[данная программа] относится к компетенции государств членов, и речь идет, по большому счету, о вопросе уместности, по поводу которого Суд не должен высказываться, и решение которого может на законных основаниях варьироваться в зависимости от страны и эпохи»[114]. Таким образом, Доктрина ускользает от внимания автора, делая рассмотрение практики Суда умозрительным и, в конечном счете, некорректным по сути.

В целом, упоминания о свободе усмотрения в русскоязычных источниках не многочисленны и редко затрагивают «свободу усмотрения» в понимании настоящего исследования. Единственным трудом, посвященным проблемам Доктрины, является диссертационное исследование Н.Н. Липкиной[115]. Иные упоминания о свободе усмотрения в российских изданиях можно условно разделить на несколько групп.

К первой группе относятся рассуждения о принципе свободы усмотрения судей[116] и исполнительной власти[117].

Большинство из них касаются вопросов внутреннего права и не могут претендовать на вклад в изучение международно-правовой Доктрины «свободы усмотрения государств». Не удивительно, что среди высказываемых мнений встречаются и такие, которые подразумевают под свободой усмотрения, например, «произвол» судьи, что в корне не соответствует рассматриваемой в данной статье проблематике: «Думается, что судам всех уровней в переходный период нельзя предоставлять полной свободы усмотрения, ибо ничем не ограниченная интерпретационная практика равнозначна произволу»[118].

Тем не менее, некоторые из исследователей выступают с положениями, которые могут быть приняты во внимание при теоретической разработке данного вопроса: «спор [о свободе усмотрения] касается только случаев неясности или неполноты закона, именно здесь суды должны быть освобождены от обязанности восходить по аналогии к мысли и воле закона; именно здесь им должна быть предоставлена свобода усмотрения и правотворчества»[119]. В приведенном примере релевантной является мысль о применимости Доктрины к отношениям, урегулированным неопределенными по своему содержанию нормами[120].

Вторую группу исследований, проведенных в РФ и затрагивающих вопросы свободы усмотрения, составляют работы в области гражданского права[121]. Среди них находятся рассуждения такого рода: «анализ закона [Гражданский Кодекс РФ] показывает, что с одной стороны, статья первая и статья девятая кодекса закрепляют принцип беспрепятственного осуществления гражданских прав, разрешают свободу усмотрения граждан и юридических лиц при осуществлении принадлежащих им гражданских прав, а с другой стороны, статья 10 ГК РФ (правда, в самом общем виде, смешивая их с формами злоупотребления) формулирует пределы осуществления гражданских прав»[122]. Из приведенного высказывания целям нашего исследования может послужить ключевая мысль о проблеме установления пределов свободы усмотрения.

Третья группа трудов включает в себя существующие в РФ исследования в области европейской защиты прав человека[123]. Так, например, о Доктрине упоминается в работе, посвященной проблеме защите прав средств массовой информации в рамках статьи 10 Конвенции: «Нередко ключевое значение при рассмотрении этих компонентов (необходимости в демократическом обществе – прим. автора) имеет объем свободы усмотрения, предоставляемой Судом государствам-участникам для определения необходимости и характера норм и практических мер, направленных на достижение общественных интересов. Выраженные в виде Доктрины «свободы усмотрения», эти пределы пересмотра представляют собой попытку Суда уравновесить уважение к государственному суверенитету и национальным критериям с обязанностями Суда по надзору за содержащимися в Конвенции общеевропейскими критериями»[124].

Итак, участников дискуссии по поводу Доктрины, в большинстве своем западных, можно условно разделить на три группы.

К группе противников относятся, например, исследователи Арай-Такахаши и Фэйнголд, в трудах которых Доктрина подвергается критике по той причине, что она способствует принятию субъективных решений, не могущих привести к формированию единой практики; происходит «размывание» границ законности, что благоприятствует развитию вседозволенности и формированию способов ухода от ответственности, которыми пользуются сильные государства[125].

Весьма категорично по своей сути высказывание Лорда Лестера из графства Хэрн Хилл: «продолжение применения доктрины свободы усмотрения государств, не имеющей в качестве своей основы ни единой нормы права, подвергает правовое пространство расширяющегося Совета Европы риску непостоянства и изменчивости, подрывая ценности практики Европейского Суда по правам человека и незаслуженно придавая большое значение местным условиям и традициям»[126].

Оппозицию внедрению Доктрины составляли и некоторые судьи Европейского суда.

Так, в деле «Лоулесс против Ирландии»[127] судья Эустатиадес высказал свое особое мнение, сводившееся к тому, что возможность любых отступлений от норм Конвенции должно быть ею прямо предусмотрено; например, так, как это сделано в статье 15 Конвенции. Введение же дополнительных, ни на чем не основанных исключений лишает смысла, например, ту же самую статью 15 Конвенции.[128]

Ко второй группе – группе сторонников применения Доктрины – относится упомянутый выше Лорд Маккей[129]. По его мнению, «принципы, лежащие в основе Доктрины свободы усмотрения государств, чрезвычайно важны по ряду причин. Культурное и социальное разнообразие среди европейских государств велико как никогда, что влечет разнообразие идей относительно баланса между частным и общественным. Для адаптации к этим различиям потребуется определенная гибкость. Правильным подходом, в соответствии с принципами пропорциональности и свободы усмотрения, является вмешательство исключительно в случаях, когда конкретная ситуация не может быть разрешена в рамках Конвенции».

Мнение Лорда Маккея разделяет исследователь европейской системы защиты прав человека Макдональд: «свобода усмотрения обеспечивает необходимую гибкость, позволяющую избегать нежелательных конфликтных ситуаций между Судом и договаривающимися государствами»[130].

Мишель Мельхиор говорит о роли Доктрины в толковании Конвенции, позволяющем учитывать не только различия между устоями разных стран, но также и различия, обусловленные изменением взглядов во времени, эволюцией общественных норм[131].

И, наконец, представители третьей группы исповедают конструктивный подход к сложившейся ситуации. Ярким сторонником группы конструктивистов является Йохан Калэвайер. Его перу принадлежат следующие слова: «вместо того, чтобы отрицать свободу усмотрения, помятуя об имеющихся у нее на сегодняшний день недостатках, стоит структурировать и дисциплинировать подход к ее применению.

Необходимо выделить критерии, используемые Судом при применении данной Доктрины, дабы наделить свободу усмотрения известной долей предсказуемости, которой ей недостает. Похожие ситуации повлекут применение похожих критериев, которые до сих пор Суд применял часто лишь по наитию. Рассматриваемая Доктрина, в конечном счете, имеет двойную цель: сохранить единообразие практики Суда и ее стандартов, принимая во внимание все увеличивающееся количество местных особенностей»[132].

Как видно, точка зрения, представленная выше, выносит скорее оправдательный приговор рассматриваемой Доктрине, признавая ее несовершенство.

К этой же группе исследователей можно отнести и Мишель Де Салвиа, который, признавая право Доктрины на существование, стремится максимально ограничить сферу ее действия, считая ее скорее необходимым злом. Ему принадлежат такие слова: «Широкое применение Доктрины сделает единое правовое поле Конвенции неточным, неполным. Сила такого права ослабнет или померкнет совсем. Принимая во внимание вышесказанное, нужно учесть, что существуют области, в которых ограниченное применение Доктрины может иметь практическую пользу. Речь идет о статье 15 Конвенции и случаях войны или другой общественной опасности. Речь также идет о тех случаях, когда текст Конвенции прямо предусматривает право государств на усмотрение как, например, в статье 1 Протокола №1»[133].

По нашему мнению, наиболее обоснованной является точка зрения сторонников Доктрины, однозначно высказывающихся за целесообразность ее применения. Постараемся принять участие в данной дискуссии, рассмотрев сначала аргументы противников применения Доктрины, а затем изложив соображения в ее пользу.

Какими же недостатками может обладать Доктрина?

Во-первых, как известно, суть Доктрины выражается в допущении неоднообразного применении государствами одних и тех же положений международного договора. Отступив от его требований, но, действуя в законных пределах своей свободы усмотрения, данное государство не будет признано нарушившим договор. Другое государство в аналогичной ситуации может проиграть дело. Подобная позиция Суда встречает критику, например, О. Шуттера[134], Суд, «проявляя политическую нерешительность, опасается шокировать государства-члены, стремится скорее упростить порядок Конвенции, чем безоговорочно и объективно исполнять свою миссию».

Однако данное наблюдение является поверхностным. В действительности двух абсолютно идентичных ситуаций сложиться не может, а именно все конкретные условия дела Суд и принимает во внимание при ответе на вопрос о, например, пропорциональности принятой государством в нарушение Конвенции меры, обусловленной мотивами защиты общественной безопасности. Кроме того, пределы свободы усмотрения зависят от многих местных условий, характеризующих правовую и культурную ситуацию в конкретном государстве, которая, разумеется, будет иной в ином государстве. Подобный не унифицированный, а, напротив, тематический, разборчивый подход к делу позволяют Конвенции существовать несмотря на нередкое несогласие государств с требованиями Совета Европы.

Во-вторых, Доктрина часто подвергается критике в связи с недостаточным толкованием Судом критериев определения пределов свободы усмотрения. Например, Суд избегает детального анализа «необходимости» ограничительных мер «в демократическом обществе»[135] и, соответственно, ширины свободы усмотрения государств в случаях, касающихся трех категорий дел: о наркотических средствах[136], об организованной преступности[137] и о терроризме[138]. У читателя решений, касающихся данных категорий, создается впечатление, что государства не обязаны отчитываться перед Судом о мерах, принятых в вышеперечисленных сферах. «Кажется, что опасность, которую представляют данные преступные виды деятельности, создает некую непогрешимую презумпцию достаточности оснований»[139] для отклонения от требований Конвенции.

Очевидно, что Суд занимает сугубо субъективную позицию по данному ряду вопросов, что оставляет государствам исключительно широкую свободу усмотрения в трех вышеназванных сферах. Однако думается, что безусловное предоставление такой свободы в данных областях, которые весьма серьезно затрагивают вопросы общественной безопасности, не противоречит сути рассматриваемой Доктрины, а, наоборот, подтверждает необходимость дифференцированного подхода к ситуациям, оправдывающим вынужденное отступление властей от норм Конвенции.

В-третьих, Суд также часто обвиняют то в замедлении европейских интеграционных процессов путем предоставления слишком широкой свободы усмотрения[140], то, наоборот, в насаждении общей концепции прав человека посредством максимального ограничения свободы усмотрения государств[141].

Представляется очевидным, что авторы данных противоречивых суждений одинаково однобоко подходят к проблеме.

Прежде всего, нельзя вести речь о слишком широкой или слишком ограниченной свободе усмотрения, ибо она не является постоянной величиной. Ее сущность заключается в возможности варьировать данную свободу в зависимости от конкретных обстоятельств.

Как следствие изменчивости, именно в силу своего уникального, «живого» механизма Доктрина придает системе Конвенции свойство гибкости во времени (толкование Конвенции в соответствии с требованиями общественного и научного прогресса) и в пространстве (в зависимости от конкретного государства и его уникальных социальных традиций)[142].

В-четвертых, с политической точки зрения, добросовестность государств, применяющих нормы международного права и действующих по своему усмотрению в рамках изучаемой Доктрины, может быть поставлена под сомнение[143].

Но, по мнению исследователей Кроули и Джексона, «с одной стороны, все участники международных отношений, а не только государства, имеют под собой определенный набор факторов, обуславливающих их функционирование. Поэтому было бы чрезмерным упрощением считать, что международные судебные органы являются непогрешимыми защитниками права, а государства лишь стараются избежать ответственности»[144].

Как бы то ни было, тезис об отмене права лишь по причине существования опасности злоупотребления им, вряд ли можно назвать разумным и обоснованным.

В-пятых, как известно, судебная практика является одним из двигателей законотворческого процесса[145], поскольку она осуществляет непосредственное применение норм права к реальности в ее конкретных новых условиях, а, значит, заставляет право реагировать на нее, соответствовать ей в своем развитии. То есть, судебная практика, судебные прецеденты, обеспечивают эволюцию права. Противники Доктрины предполагают, что ее применение международными надзорными органами повлечет определенный спад в развитии судебной практики и, как следствие, спад «эволюционной» функции судебной практики. Также, существование свободы усмотрения может служить развитию таких «вредных привычек» как самовольное толкование норм и безнаказанность[146].

Умозрительно такие аргументы имеют право на существование, но доказать их справедливость сложно. Представляется, напротив, что они не имеют под собой реальной почвы. Действительно, рассуждения о «разрушительном» влиянии Доктрины на судебную практику подобны ниспровержению, например, норм «оценочного характера», которые допускают неоднообразность применения норм права. Однако необходимость и обоснованность их существования сомнению не подлежит.

Кроме того, применение рассматриваемой Доктрины не означает автоматически, что международные инстанции отказываются в будущем вырабатывать уточняющие критерии и стандарты, которые постепенно будут сужать свободу усмотрения государств. Тем не менее, до тех пор, пока более четкие стандарты не будут сформулированы, очень важно продолжать применение lex lata с соответствующей мерой гибкости, позволяемой Доктриной. Весьма удачным же примером постепенного сужения свободы усмотрения государств может служить практика Суда[147], которая, тем не менее, не отнимает данную свободу полностью.

В-шестых, в связи с применением Доктрины возникает вопрос о том, что в случае реализации международных норм, направленных на регулирование внешних аспектов политики государства, под угрозой могут оказаться интересы другого государства. Так, например, предоставление государству определенной свободы усмотрения при использовании права на применение силы для самообороны могло бы привести к тому, что «нападающее» государство стало бы более уязвимым по отношению к злоупотреблению правом на самооборону «защищающимся» государством. В данном случае возникает вопрос об уважении государственного суверенитета. Как отмечал О.И. Тиунов, «государство как субъект международного права не может осуществлять своей власти в отношении другого государства (par in parem non habet imperium – равный не имеет власти над равным)»[148].

Действительно, данное утверждение приводит нас к мысли о том, что пределы свободы усмотрения должны зависеть от того, внутригосударственные или внешние отношения регулирует та или иная норма. Тем не менее, как указано выше, нельзя согласиться с отказом от использования рассматриваемой Доктрины по причине существования рисков злоупотребления по отношению к субъектам международного права, на которых может быть направлено действие управомоченного государства.

Свобода усмотрения защищает законные интересы государств, которые обязаны действовать добросовестно[149]. Поэтому невозможно лишать субъекта его права лишь в силу существования возможности злоупотребления этим правом в будущем. Кроме того, ограничение свободы действий в подобных случаях могло бы недостаточно защитить интересы государства, применяющего данную норму, и, в то же время, оказаться излишне покровительствующим для потенциального государства-жертвы. Последствия такого дисбаланса могут быть крайне нежелательными. Прибегая, опять же, к примеру права на самооборону, ограничение свободы усмотрения обороняющегося государства могло бы не позволить ему должным образом отреагировать на внешнюю угрозу, что в свою очередь открывает возможности для провокации со стороны стран-агрессоров. Таким образом, сложилась бы ситуация, когда дополнительному ограничению подверглось законно разрешенное международным правом действие.

Кроме того, подобное ограничение вступает в оппозицию с принципами, утвержденным в деле Lotus[150] Постоянной палаты международного правосудия при Лиге наций. Согласно данному делу, во-первых, в случае отсутствия четкого нормативного предписания государство, чье поведение стало объектом контроля, должно обладать определенной свободой действия, и, во-вторых, все, что эксплицитно не запрещено международным правом, им разрешено.

В-седьмых, существует мнение, согласно которому Доктрина не может быть задействована в случаях применения норм jus cogens, отступление от императивных требований которых невозможно в принципе, поскольку они защищают фундаментальные основы международного права[151].

Утверждение о том, что нормы jus cogens имеют четкое содержание, подлежащее чисто механическому применению, представляется неточным. Скорее данные нормы (например, запрет на использование силы или право на самоопределение)[152] относятся к одним из самых общих норм международного права. Последствия же несоблюдения норм jus cogens могут стать самыми серьезными для их нарушителя. Кроме того, интересы, защищаемые такими нормами, носят весьма чувствительный характер[153], поэтому международные суды должны с особым вниманием относиться к такого рода делам, дабы избежать поспешных или спровоцированных политически решений.

Согласно особому мнению судьи Куджиманса[154] в деле Международного суда ООН «Oil Platforms», «запрет силы имеет безусловный характер; поэтому мера усмотрения, которой располагают США, значительно уже, чем если бы они избрали, например, меры экономического характера». Как видно, пределы свободы усмотрения государств зависят от конкретного защищаемого интереса, и чем более важным он является по мнению суда, тем большим ограничениям может быть подвергнута свобода усмотрения.

Представляется верным следующий вывод: полный отказ от применения Доктрины в отношении норм jus cogens неприемлем, но общая тенденция сужения свободы усмотрения в рассматриваемом случае должна приветствоваться.

Как мы убедились, ни один из вышеприведенных аргументов противников применения Доктрины не может быть принят как ее явная отрицательная характеристика. Сопоставимы ли доводы противников свободы усмотрения с доводами в ее пользу? Рассмотрим преимущества, которыми обладает Доктрина при реализации международно-правовых норм.

Во-первых, по словам Макдональда[155], свобода усмотрения обеспечивает необходимую гибкость, позволяющую избегать нежелательных конфликтных ситуаций между надзорным органом и договаривающимися государствами. Можно утверждать, что применение изучаемой Доктрины способствует развитию духа партнерства и сотрудничества между международными и государственными органами, укрепляя идеалы взаимного уважения и добросовестности.

Безусловно, такое влияние является косвенным, но, тем не менее, при благоприятных политических обстоятельствах способно заметно облегчить процесс международно-правового регулирования. Оставляя чуть больше полномочий государствам, подписавшим тот или иной договор, международный надзорный орган проявляет определенное уважение к интересам, традициям и культуре данной страны.

Действительно, согласно утверждению А.Н. Русова, «при применении Конвенции на первый план выходит идеологический аспект этой доктрины. С его помощью в практику Суда вводится элемент релятивизма, что позволяет Суду в максимально возможной степени учитывать культурное и социальное разнообразие государств-членов»[156].

Представляется также, что Доктрина могла бы быть использована международными судами для постепенного долгосрочного приведения поведения того или иного договаривающегося государства в соответствие с требованиями международного договора посредством лишь простого указания (без фактического обвинения) на не совсем точное выполнение каких-либо предписаний, поскольку рассматриваемая Доктрина, повторимся, предусматривает определенную гибкость в применении норм международного права.

Во-вторых, это целесообразно исходя из соображений наибольшей эффективности и экономии организационных сил и средств.

В институциональном плане, государства обладают большими возможностями для эффективного применения международно-правовых норм. С одной стороны, загруженность международных судебных и квазисудебных органов не позволяет им в полной мере отвечать всем потребностям международного сообщества, а с другой стороны, юрисдикционные полномочия международной инстанции по определению уже, чем полномочия национального судебного учреждения.

Действительно, международным органам приходится решать гораздо более разноплановые задачи, уходящие своими корнями в различные правовые и культурные системы. Соответственно, на наднациональном уровне не так просто следить за динамикой правовой жизни какого-либо государства, а тем более группы государств, а также суметь точно спрогнозировать, какие последствия будет иметь то или иное решение в контексте государственной правовой системы. Очевидно, что для вынесения компетентного решения по данному спору международный орган должен будет проделать a priori больший объем работ, чем государственный орган, действующий в своей системе и гораздо лучше с ней знакомый. Государственные же юрисдикционные органы, имеющие определенный опыт работы на данной территории, как правило, имеют адекватные кадровые, информационные и организационные ресурсы, им проще провести анализ и экспертизу на месте, чем если бы это потребовалось международному суду, который будет вынужден предпринять для этого большее количество шагов[157].

Другим аргументом в пользу государственных органов является соображение экономии усилий международных судебных органов, которые в силу растущей загруженности готовы передать часть своих полномочий национальным властям, а также прибегать к меньшей степени вмешательства в дела государства при осуществлении своих надзорных функций.

Тем не менее, необходимо подчеркнуть, что Доктрина не подразумевает, что процесс принятия решений должен быть полностью под контролем государства[158]. Напротив, поскольку международные судебные органы более компетентны в вопросах толкования норм международного права, они играют главную роль при оценке законности решений, принятых на местах. Таким образом, совокупность свободы усмотрения государств и надзор международных органов может обеспечить наиболее эффективную, с учетом особенностей обеих составляющих, модель международно-правовых отношений.

Указанная выше аргументация соответствует мнению Ю.В. Самович о том, что основной задачей правозащитных механизмов на международном уровне следует считать не умножение количества защищаемых прав и обеспечивающих их защиту средств, а совершенствование средств защиты уже закрепленных прав[159]. Именно эту задачу призвана решить Доктрина.

В-третьих, в тех случаях, когда перед государством стоит задача по сохранению справедливого равновесия между интересами личности и общественной безопасности, свобода усмотрения является именно тем средством, которое использует государство для решения этой задачи.

От того, насколько адекватно сложившейся ситуации и пропорционально интересам защиты более важного общественного интереса будет действовать государство, будет зависеть решение вопроса о том, будет ли такое государство признано Судом нарушившим предписания Конвенции, если соответствующее дело попадет на рассмотрение Суда.

По справедливому выражению Н.Н. Липкиной, свобода усмотрения позволяет «максимально гибко разрешать деликатный вопрос соотношения личных и общественных интересов, соотношения обязательства соблюдать права человека и необходимости соблюдения национальных интересов»[160].

В-четвертых, применение Доктрины способствует демократизации процесса построения международных отношений.

Многие нормы международного права затрагивают исключительно внутригосударственные вопросы, как это происходит, например, в случае с правами человека. Исследователь Араи-Такахаши, например, выделяет несколько сфер, часто регулируемых нормами международного права, но которые тесно связаны с понятием суверенитета, а поэтому им должна соответствовать широкая свобода усмотрения властей. К таковым он относит, например, иммиграционные и избирательные системы[161].

Но не стоит забывать о нормах, направленных на регулирование внешних аспектов политики государств (например, запрет на использование силы). Роль международных судебных органов в этом случае заключается в защите одного общества от незаконных посягательств со стороны внешних агрессоров. В своем отдельном мнении по решению Oil Platforms судья Международного суда ООН Куджимас заявил: «Использование силы само по себе влечет судебное рассмотрение и более строгое расследование, поскольку выбранные данным государством средства непосредственно влияют на интересы и права других»[162]. Очевидно, что в подобных ситуациях свобода усмотрения государств ограничена и подлежит самому пристальному контролю со стороны международного сообщества.

Однако представляется, что существуют ситуации, когда соображения демократии не могут оправдать широкую свободу усмотрения и внутри одного государства. Так происходит, например, в случаях этнических конфликтов национального большинства с национальным меньшинством одной страны, поскольку использование демократических средств в таком контексте может привести к пренебрежению интересами меньшинства. Другим примером может послужить предоставление свободы усмотрения авторитарным режимам, которые по определению отступают от стандартов демократии.

С учетом вышеприведенных наблюдений, утверждение о неоспоримой пользе применения Доктрины в целях достижения демократических идеалов становится не таким однозначным. Но, тем не менее, бесспорным остается вывод о том, что нормы международного права, направленные на регулирование внутригосударственных отношений, будут с наибольшей вероятностью (при соблюдении других критериев; например, демократический политический режим) сопряжены с применением рассматриваемой Доктрины.

В-пятых, применение Доктрины наделяет суверенные государства естественно необходимой мерой свободы при исполнении принятых на себя обязательств по международному договору.

Действительно, принимая на себя определенные обязательства при подписании международного договора (например, Конвенции), государства оказываются в ситуации, когда их действия могут быть подчинены не только суверенному усмотрению самого государства, но и предписанию международного квазисудебного органа (например, Суда). Действительно, как писал Г.В. Игнатенко, «обязательства государств могут вытекать не только из нормативных актов, но и из актов применения права»[163].

Пусть Суд и не имеет возможности принуждения к исполнению своего решения, тем не менее, государства, стремясь оставаться достойным членом Совета Европы и участником прогрессивного европейского правозащитного механизма, установленного Конвенцией, считают решения Суда, вынесенные в их адрес, обязательными к исполнению[164]. Хотя нельзя не заметить, что то, насколько добросовестно государства будут исполнять решения Суда, остается на совести самих государств. Так, исполнение решений Суда предполагает не только меры индивидуального характера (выплата компенсации), но и общего характера (поправки в законодательство, повышение качества административной и правоприменительной практики). Как утверждает Л.Г. Смертина, Россия при исполнении решений Суда «предпочитает выплачивать компенсацию заявителям, не предпринимая мер общего характера»[165].

Помимо указанной «политической» мотивации государств, побуждающей к исполнению решений Суда, соответствующие положения могут содержаться в национальном законодательстве. Так, в соответствии с п. 11 Постановления Верховного Суда РФ «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации»[166], «в силу пункта 1 статьи 46 Конвенции постановления [Суда] в отношении Российской Федерации, принятые окончательно, являются обязательными для всех органов государственной власти Российской Федерации, в том числе и для судов».

Говоря о роли свободы усмотрения государств в свете указанной проблемы, приведем следующее высказывание А.Н. Русова: «благодаря этой Доктрине становится возможным учитывать, с одной стороны, суверенитет государства, а с другой - взятые им на себя по Европейской Конвенции обязательства. Таким образом, Доктрина позволяет ввести в процесс применения Конвенции принцип субсидиарности юрисдикции Европейского Суда по отношению к юрисдикции национальных властей»[167].

В-шестых, наложение ответственности на государства за нарушение норм «неопределенного» характера[168], сопряжено с трудностями для надзорного органа, связанными с критериями нарушения такой нормы. Международные надзорные органы могли бы систематизировать пенитенциарную систему, внеся в нее критерии Доктрины, разработанные самостоятельно или заимствованные.

Действительно, учитывая масштаб возможных последствий обвинения государств в нарушении норм международного права, разумно было бы потребовать от международных судебных органов повышенного внимания к использованию санкций за несоблюдение обязывающих норм[169].

Вменение каких-либо правонарушений в вину данному государству, произведенное в результате пересмотра решения государственных органов и при помощи разработки точных критериев после совершения предполагаемого правонарушения, может вызвать определенные сомнения в законности данного акта применения права. В таком случае использование методологии Доктрины могло бы повысить уровень предсказуемости и точности при вынесении решения.

В-седьмых, необходимость и целесообразность применения свободы усмотрения может быть связана с положениями национального законодательства о применении международных договоров.

Так, с одной стороны, в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции РФ[170], «общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора». «Международный договор подлежит применению, если Российская Федерация в лице компетентных органов государственной власти выразила согласие на обязательность для нее международного договора посредством одного из действий, перечисленных в статье 6 Федерального закона «О международных договорах Российской Федерации»»[171]. Также, согласно ч. 3 ст. 5 Федерального закона «О международных договорах Российской Федерации»[172], «положения официально опубликованных международных договоров Российской Федерации, не требующие издания внутригосударственных актов для применения, действуют в Российской Федерации непосредственно. Для осуществления иных положений международных договоров Российской Федерации принимаются соответствующие правовые акты».

Однако даже при соблюдении всех указанных выше условий возможны, по утверждению Верховного Суда РФ, следующие особенности применения международного договора в России. Так, в частности, п. 10 Постановления Пленума Верховного Суда РФ «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации»[173] содержит прямое указание на возможность адаптации российской правоприменительной практики в зависимости от устоявшейся практики применения международного права и, в частности, Конвенции: «применение [российскими] судами вышеназванной Конвенции[174] должно осуществляться с учетом практики Европейского Суда по правам человека во избежание любого нарушения Конвенции о защите прав человека и основных свобод». Кроме того, о необходимости применения международного договора не только исходя из положений данного договора, но и опираясь на практику его применения другими государствами, говорит пп. b) п. 3 ст. 31 Венской Конвенции «О праве международных договоров»[175]: толкование международного договора, а значит и его соответствующее применение должно выполняться с учетом «последующей практики применения договора, которая устанавливает соглашение участников относительно его толкования».

Также, например, п. 6 Постановления Пленума Верховного Суда РФ «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации»[176] предписывает: «международные договоры, нормы которых предусматривают признаки составов уголовно наказуемых деяний, не могут применяться судами непосредственно, поскольку такими договорами прямо устанавливается обязанность государств обеспечить выполнение предусмотренных договором обязательств путем установления наказуемости определенных преступлений внутренним (национальным) законом. В связи с этим международно-правовые нормы, предусматривающие признаки составов преступлений, должны применяться судами Российской Федерации в тех случаях, когда норма Уголовного кодекса Российской Федерации прямо устанавливает необходимость применения международного договора Российской Федерации (например, статьи 355 и 356 УК РФ)».

Кроме того, п.12 Постановления Пленума Верховного Суда РФ «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации»[177], упоминая о необходимости повышения качества российского судопроизводства для исполнения обязательств РФ согласно ст. 6 Конвенции, рекомендует пользоваться правом судейского усмотрения: «при определении того, насколько срок судебного разбирательства являлся разумным, во внимание принимается сложность дела, поведение заявителя (истца, ответчика, подозреваемого, обвиняемого, подсудимого), поведение государства в лице соответствующих органов».

Наконец, согласно Постановлению Конституционного Суда РФ от 14 июля 2015 года[178], «будучи правовым демократическим государством, Россия как член мирового сообщества, в котором действуют общепризнанные принципы и нормы международного права, заключает международные договоры и участвует в межгосударственных объединениях, передавая им часть своих полномочий, что, однако, не означает ее отказ от государственного суверенитета» (п.2.2 рассматриваемого Постановления)[179]. Как следствие, «если постановление Европейского Суда по правам человека, вынесенное по жалобе против России, основано на толковании положений Конвенции о защите прав человека и основных свобод, приводящем к их противоречию с Конституцией РФ, такое постановление ... не может быть исполнено» (п. 5.3 рассматриваемого Постановления). При этом в обоснование правомерности такого подхода Конституционный Суд РФ фактически приводит рассуждения о свободе усмотрения государств: «дискреция в отношении способа исполнения постановлений Европейского Суда по правам человека отражает свободу выбора, присущую вытекающей из статьи 1 Конвенции о защите прав человека и основных свобод основополагающей обязанности государств-участников обеспечивать определенные ею права и свободы» (п. 2.1 рассматриваемого постановления).

Приведенные выше положения постановления Конституционного Суда РФ согласуются с мнением Б.Л. Зимненко о том, что решения Суда «являются результатом правоприменительной, а не правотворческой деятельности Суда»[180].

Предвестником указанного выше постановления Конституционного Суда РФ были слова председателя Конституционного Суда РФ В.Д. Зорькина, сказанные им в 2010 году, о том, что решения Суда, идущие вразрез с Конституцией РФ, России надлежит принять меры для защиты собственных интересов[181]. Еще более радикальное мнение в 2015 году высказал председатель Следственного комитета РФ А.И. Бастрыкин. А именно, говоря об изменениях, которые необходимо внести в Конституцию РФ, он отметил, что целесообразно было бы удалить из текста Конституции РФ статьи о включении международного права в отечественную правовую систему и при этом дополнить Конституцию РФ положениями о превосходстве российского законодательства[182].

Приведенные выше примеры подразумевают применение международного договора с учетом практики его применения иными подписавшими его государствами, а также реальных обстоятельств его применения. Реализация норм международного договора в указанных случаях будет сопряжена с использованием определенной свободы усмотрения государств.

Мы рассмотрели критику и аргументы в пользу применения Доктрины. Их соотношение позволяет сделать следующее заключение.

Глубинная суть и основное назначение свободы усмотрения - гибкость – исключают полную предсказуемость в ее применении. Как мы наблюдали, это часто вменяется в вину рассматриваемой Доктрине. Однако стоит ли жертвовать таким качеством как гибкость международного правоотношения ради его большей предсказуемости, которая в реальных условиях никогда не может быть полной? Думается, что не стоит. И причин тому несколько.

Применение рассматриваемой Доктрины отвечает необходимости продления жизни международного договора, возникшей в силу значительных культурных и правовых различий договаривающихся государств. Кроме того, предоставление определенной меры усмотрения государствам целесообразно с точки зрения постоянно меняющихся реальных условий применения той или иной международной нормы, которые невозможно предусмотреть в международном договоре. Свобода усмотрения в этом случае позволила бы государствам действовать адекватно обстоятельствам. Наконец, ее применение способствует демократизации международного правоотношения, уважая приоритетные интересы данного народа и государства.

* * *

Таким образом, применение Доктрины целесообразно для придания прочности международному правоотношению, строящемуся между демократическими государствами, характеризующимися значительными различиями в своем культурном и правовом развитии.

Применение Доктрины особенно целесообразно в международном правоотношении с участием таких государств как Россия, являющихся уникальными по целому ряду характеристик как культурно-исторического, так и правового плана. В поддержку такого тезиса в 2015 году высказывался министр юстиции РФ А.В. Коновалов: «принимать решения в России будут исходя из собственного понимания своего законодательства и соотношения российской юрисдикции с компетенцией ЕСПЧ»[183].

<< | >>
Источник: Орехов Олег Сергеевич. Доктрина свободы усмотрения государств в практике Европейского суда по правам человека. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Казань –2016. 2016

Еще по теме §4. Целесообразность применения доктрины свободы усмотрения государств в международном правоотношении:

  1. Теоретическое понимание гражданского судопроизводства
  2. § 2. Общая характеристика гарантий прав иностранных инвесторов
  3. Унификация права стран Латинской Америки
  4. СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, НОРМАТИВНЫХ ПРАВОВЫХ АКТОВ И СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ
  5. Содержание
  6. Введение
  7. §5. Применение доктрины свободы усмотрения государств в практике международных судебных инстанций
  8. § 2. Применение общих положений международного частного права к алиментным обязательствам
  9. Общая характеристика прав потребителей.
  10. §2. Конституционно-правовое наследие Высшего Арбитражного Суда РФ: понятие и значение
  11. Глава 2. Классификации юридических фактов
  12. Глава 2. Применение теорий во взаимодействии
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -