<<
>>

§2. Практика применения доктрины свободы усмотрения государств по делам о защите личных свобод (в порядке ст.ст. 8, 9, 10 и 11 Конвенции)

Общей целью данного параграфа является выявление тех факторов, которые оказывают влияние на формирование пределов свободы усмотрения государств с точки зрения совместимости действий государств со стандартами прав человека, защищаемых статьями 8, 9, 10 и 11 Конвенции.

Таким образом, в поле зрения настоящего параграфа попадают рассмотренные Судом дела о предполагаемом нарушении государствами права на уважение частной и семейной жизни (ст. 8), свободы мысли, совести и религии (ст. 9), свободы выражения мнения (ст. 10), свободы собраний и объединений (ст. 11)[372].

Дела по предполагаемым нарушениям восьмой статьи Конвенции о праве на уважение частной и семейной жизни

Согласно статистике, среди дел о защите личных свобод преобладают дела о предполагаемых нарушениях права на уважение частной и семейной жизни, защищаемого ст. 8 Конвенции[373], которая охватывает, кроме того, право на уважение неприкосновенности жилища и тайны корреспонденции[374]. Анализ практики Суда позволяет выделить ряд типичных случаев широкого применения Судом Доктрины в отношении различных прав, гарантированных ст.8 Конвенции.

Суд предоставляет широкую свободу усмотрения соответствующим органам социальной защиты и судебным инстанциям государств-членов в определении интересов ребенка[375]. Данный подход Суда основывается на том, что национальные власти, и в частности, органы социальной защиты, благодаря большему опыту и лучшей информированности об обстоятельствах конкретных дел, способны лучше оценить интересы детей. Совместимость вмешательства с положениями Конвенции зависит также от существующих в государствах традиций, касающихся роли семьи в обществе, позитивной обязанности государства вмешиваться в семейную жизнь, а также доступности соответствующих средств[376].

Тем не менее, данный подход, доминировавший в ранних решениях[377], постепенно уступает место более строгому применению критерия пропорциональности принятого решения реальной необходимости защитить определенный общественный интерес[378]. Так, Суд более тщательно проверяет[379], были ли привлечены родители к участию в процессе о передаче ребенка на воспитание, о его усыновлении и по другим вопросам, связанным с воспитанием их детей[380].

В другом решении, «Р.К. и А.К. против Соединенного Королевства», Суд однозначно высказался в пользу государства, сняв с медицинских учреждений ответственность за, как выяснилось позже, необоснованные подозрения в отношении родителей грудного ребенка, якобы наносивших телесные повреждения последнему[381]. Информация о семейной драме получила широкую огласку, но Суд не признал вины государства, сославшись на широкую свободу усмотрения специализированных учреждений по принятию мер, направленных на защиту интересов ребенка.

Что касается вопросов, связанных с детьми, рожденными вне брака, Суд применяет высокие стандарты оценки. В деле «Маркс» Суд подчеркнул, что само существование европейских международных договоров имеет целью искоренить дискриминацию в отношении «незаконнорожденных» детей[382]. Оставляя за национальными властями свободу в выборе средств для достижения этой цели, Суд в тоже время ограничивает эту свободу, автоматически (т.е. без применения критериев, вытекающих из п.2 ст.8) признавая любой закон, не соответствующий данному минимальному требованию, несовместимым с положениями п.1 ст.8[383].

В деле «Финикариду против Кипра» Суд заключил, что, несмотря на свободу усмотрения, которой располагают государства, положение национального закона об истечении процессуальных сроков давности по делам о признании отцовства не совместимо с требованиями ст. 8 Конвенции[384].

Первостепенное значение интересов внебрачных детей, несмотря на свободу усмотрения государств, было также подтверждено Судом в ряде других дел[385].

Однако в тех случаях, когда государства, воспользовавшись предоставленной им свободой усмотрения, делали вывод о том, что, например, объединение семьи нанесет вред ребенку, Суд признавал право государства на такое мнение, не подвергая сомнению выводы специалистов-психологов. Так, например, в деле «Сахин против Германии» заявитель, отец, требовал возможности регулярно видеться со своей дочерью. Однако судебные эксперты пришли к вывод о том, что недружественные отношения родителей и такое же отношение ребенка к отцу не могут привести к положительному результату в случае налаживания общения между отцом и дочерью[386]. Суд не стал возражать против подобных рассуждений государства-ответчика.

Как показывает практика, Суд признает за государствами, хотя и в меньшей степени применительно к процессу европейской интеграции, весьма широкую свободу усмотрения в вопросах, касающихся иммиграционного контроля[387]. Причина заключается в том, что данные вопросы затрагивают основные «суверенные» права государств-членов[388] в социальной и экономической сферах[389].

Однако в случаях, когда меры, принятые государством в рамках иммиграционной политики явно несоразмерны с причиненным личности вредом, Суд высказывался о недопустимости такого непропорционального вмешательства в частную жизнь человека. Так произошло, например, в деле «Кафтаилова против Латвии», когда заявителю, проведшему большую часть жизни в Латвии и не имеющему более тесных связей с другой страной, было отказано в гражданстве без каких-либо причин и без предъявления обвинений административного или уголовного характера[390].

В отличие от дел, затрагивающих иммиграционные проблемы[391], в вопросах депортации и выдворения Суд склонен применять более строгий подход, несмотря на признание свободы усмотрения.

Это объясняется рядом специфических факторов, таких, как продолжительность пребывания в государстве и степень интеграции в социальную и семейную жизнь[392].

Суд также требовал доказательств причин первостепенной важности, послуживших основанием для выдворения. К таким причинам относятся, например, характер совершенных заявителями преступлений и тяжесть назначенных им мер наказания[393].

Местным властям надлежит приводить свое иммиграционное законодательство в соответствие с тем уровнем защиты прав, который установлен Конвенцией. Например, дело «С.Г. и другие против Болгарии» показало, что законодательство Болгарии не обеспечивало достаточных гарантий против незаконного выдворения из страны лицу, имеющему право временного проживания[394]. Суд в данном случае признал нарушение ст. 8 Конвенции[395].

Тем не менее, в отсутствие каких-либо особых факторов, Суд не видит причин для нарушения иммиграционного порядка, установленного тем или иным государством. Так, в деле «Нъянзи против Великобритании» Суд признал, что «какую бы частную жизнь не установила заявительница в Соединенном королевстве, это не может служить причиной для нарушения иммиграционного режима»[396].

В ранних делах, рассмотренных Судом, решение вопросов, связанных с проблемами гомосексуализма часто отдавалось на откуп государству. Так, при рассмотрении проблем предоставления гомосексуалистам равных прав в вопросах, касающихся возраста согласия на половые отношения[397], права на создание семьи и на брак[398], возможности половых сношений в армии[399] Суд практически отказался от какого-либо вмешательства во внутренние дела государств[400]. Свободу усмотрения государств в данных вопросах Суд обосновывает различием моральных стандартов в государствах-членах: национальные власти лучше, чем международный судья, могут оценить требования публичной и даже частной морали в их обществе.

Однако в более поздней практике Суда намечается тенденция к сужению свободы усмотрения государств по делам о гомосексуальном поведении[401]. Так, констатируя рост толерантности в отношении гомосексуалистов, Суд постепенно сужал рамки национальной свободы усмотрения, строго проверяя любые законы, криминализирующие гомосексуальное поведение[402].

Данные решения подтверждают намерения Суда пересмотреть свою роль в процессе развития европейского права, сделав ее более активной[403] в применении принципа эволютивного толкования права[404]. Ярким примером может послужить дело «Е.Б. против Франции»[405]. Заявитель по данному делу, женщина с нетрадиционной ориентацией, пожелав усыновить ребенка, встретила отказ со стороны органов государственной власти Франции, что было признано Судом дискриминацией, нарушающей права заявителя по ст. 8 Конвенции.

Любопытно, что подход Суда к делам, затрагивающим права лиц, подвергших себя операциям по изменению пола, отличается от подхода, рассмотренного выше в отношении гомосексуалистов.

Суд последовательно[406] оставлял на усмотрение национальных властей такие вопросы, как внесение изменений в свидетельство о рождении, в соответствии со ст.8[407], или право на брак, в соответствии со ст.12[408].

Необходимо также учесть, что Суд выносит обвинительные решения и в более поздних делах. Так, например, Суд признал Великобританию виновной в нарушении прав заявителя по ст.8 в деле «Грант против Великобритании». Заявитель по данному делу, мужского пола по рождению, подверг себя операции по изменению пола. Заявитель обратился в органы государственной власти за пенсионным обеспечением для женщин, но получил отказ. Суд заметил, что нежелание властей признавать фактический пол заявителя является неоправданным вторжением в его частную жизнь[409].

Ряд дел, рассмотренных Судом, в целом отражает наметившуюся тенденцию к сужению свободы усмотрения государств в сфере регулирования правового статуса транссексуалов[410]. В частности, Суд применяет критерий пропорциональности с большей строгостью[411].

В соответствии с практикой Суда, тайное наблюдение и сбор персональных данных подлежат строгой оценке, что особенно ярко проявляется при использовании критерия «предусмотрено законом»[412].

Так, Суд вынес решение о том, что неоправданное лишение заключенного права на тайну корреспонденции нарушает его права, защищаемые ст. 8 Конвенции[413]. Ряд дел Суда также свидетельствует об определенном ограничении свободы усмотрения государств относительно вопросов тайного наблюдения и конфиденциальности личной информации[414].

Суд не раз отмечал «фундаментальную важность» защиты персональных данных, но в некоторых случаях сведения, составляющие врачебную тайну, необходимы властям, например, для предотвращения преступления или определения размера пенсии или страхового возмещения.

Суд, изначально признавая свободу усмотрения как национальных властей[415], так и медицинских учреждений[416], тем не менее, проводит, по общему правилу, тщательный анализ обстоятельств дела и применяет высокий стандарт пропорциональности, который проявляется в использовании критериев «достаточных оснований»[417] вмешательства, «эффективных и адекватных гарантий» против злоупотреблений[418], а также наименее обременительных ограничений из всех возможных в данном случае мер[419]. В делах более поздних лет Суд применяет Доктрину достаточно ограниченно, строго оценивая пропорциональность принятых государством-ответчиком мер[420].

Примером того, насколько равновесие интересов влияет на свободу усмотрения государств, является конфликт между правом на доступ к информации[421] и интересами национальной безопасности, учет которых обычно расширяет свободу усмотрения[422]. Исходя из этого, решение Суда по делу «МакГинли и Эган», затрагивающего вопросы охраны здоровья в связи с ядерными испытаниями на Кристмас Айленде, вынесло оправдательное в отношении государства решение, даже несмотря на то, что речь шла об охране здоровья людей и защите окружающей среды. Суд довольно кратко исследовал обстоятельства дела, применив очень узкое толкование позитивных обязательств государства и предоставив ему весьма широкую свободу усмотрения. В тех же случаях, когда речь не идет о национальной безопасности, Суд заметно сужает рамки свободы усмотрения государств[423].

Комиссия в своих ранних отчетах придерживалась позиции, согласно которой тюремный режим предполагает «подразумеваемые ограничения» прав заключенных, закрепленных в ст.8[424]. Но Суд опроверг данную доктрину в деле Гольдер, указав, что в данном случае «концепция подразумеваемых ограничений» «неуместна», т.к. п.2 ст.8 прямо предусматривает, что «[н]е допускается вмешательство…, за исключением случаев, когда…»[425].

В практике Суда прослеживается тенденция к ужесточению стандартов пропорциональности и сужению свободы усмотрения государств по делам о защите прав заключенных, вопреки доводам государств о необходимости ее расширения[426]. Главным проявлением этого является приоритет оценки последствий ограничений для прав заявителей над необходимостью рассмотрения публичных интересов[427]. Другим подтверждением строгости применения критерия пропорциональности является возложение на государства обязанности применять для достижения законной цели только те меры, которые в наименьшей степени ограничивают права, гарантированные ст.8[428].

Практика по вопросам прав заключенных на уважение семейной жизни, допускает ограниченную свободу усмотрения[429].

Опасность для здоровья и окружающей среды может стать фактором, способным сдвинуть чаши весов в пользу свободы усмотрения, и в этом случае лица, опасающиеся экологических последствий, должны представить весомые доказательства, способные взять верх над публичными интересами. В деле «Пауэлл и Рэйнер» Суд пришел к выводу, что национальные власти не вышли за пределы свободы усмотрения и не нарушили «справедливого равновесия» интересов при осуществлении правового регулирования авиаполетов в лондонском аэропорту Хитроу в целях снижения шумовых эффектов[430]. Однако если вредные последствия превышают все разумные пределы и представляют реальную или потенциальную опасность для здоровья, Суд проявляет готовность ужесточить стандарт соразмерности и ограничить свободу усмотрения национальных властей[431].

Относительно уважения права на жилище, пределы усмотрения государства зависят от сущности противоположных интересов, масштабов и продолжительности обыска, произведенного в частном владении, а также адекватности и эффективности гарантий против произвола. В качестве примера можно привести дело «МакЛеод»[432]. Суд не нашел возможным признать, что государство действовало в рамках своей свободы усмотрения и вынес решение не в пользу последнего. В более поздних решениях Суд придерживался строгих стандартов оценки, когда речь шла о вторжении в жилище[433], ограничивая тем самым свободу усмотрения государств.

Дела по предполагаемым нарушениям девятой статьи Конвенции о свободе мысли, совести и религии

Ст. 9 Конвенции гарантирует неприкосновенность сферы личных верований и религиозных воззрений. Однако в сферу действия статьи включаются также «акты, непосредственно связанные с такими убеждениями, как богослужение или отправление религиозных обрядов, которые являются проявлениями исповедания религии в общепризнанной форме»[434]. Таким образом, можно утверждать, что ст.9 Конвенции закрепляет как внутреннюю (иногда называемую в практике Суда «forum internum»[435]), так и внешнюю составляющие свободы мысли, совести и религии[436].

Несмотря на то, что ст.9 закрепляет право присоединяться или отказываться от какой-либо религии, во многих государствах, присоединившихся к Конвенции, существует система, при которой одна религия признается в качестве государственной. Конвенция не запрещает такие системы как таковые. Одним из проявлений такого подхода Суда может считаться признание дискриминационным применения закона о богохульстве исключительно к приверженцам христианской религии. Несмотря на это признание, Суд не нашел нарушения ст. 9 Конвенции в деле «Уингроув против Соединенного Королевства» [437].

Однако в более позднем деле «Бускарини против Сан Мариино», касавшемся обязанности принесения религиозной клятвы перед вступлением в должность парламентария, Суд пришел к выводу о нарушении ст.9 и не принял аргумент правительства о том, что подобная церемония потеряла изначальный религиозный характер и должна рассматриваться просто как декларация о традиционных национальных ценностях[438].

Суд также придерживается точки зрения о том, что право на образование, закрепляемое ст.2 Протокола №1 к Конвенции, подразумевает право родителей выбирать, какой будет программа обучения ребенка в сфере религии[439]. В данном контексте Суд не нашел места Доктрине.

Одним из вопросов, требующих проверки равновесия противоположных интересов[440] в соответствии со ст.9, является степень допустимости прозелитизма[441].

Суд довольно однозначно высказался об отсутствии нарушения ст. 9 Конвенции в деле, заявителем по которому была одна из послушниц организации, деятельность которой расценивалась государством-ответчиком как деятельность секты, наносящей вред общественному здоровью. Соответствующая антирекламная акция в отношении данной организации была в 2008 году признана Судом правомерной и находящейся в рамках свободы усмотрения государства в сфере охраны общественных интересов[442].

Суд неоднократно отмечал, что ст.9 закрепляет не только негативные обязательства обеспечить защиту от необоснованного вмешательства со стороны национальных властей в осуществление свободы религии, но и позитивные обязательства, неотъемлемые от эффективного уважения свободы религии. Суд продемонстрировал узкий подход к предоставлению государствам свободы усмотрения в данном вопросе, применив высокий стандарт пропорциональности. Так, согласно одному из дел, рассмотренных Судом, лицу, помещенному в изолятор для предварительного заключения, было отказано в праве соблюдать религиозный культ. Суд счел, что такое вмешательство не имело необходимой правовой основы в законодательстве государства-ответчика[443].

При всем уважении прав лиц, для которых служба в армии неприемлема по религиозным мотивам, Суд не раз отмечал, что Конвенция не освобождает таких лиц от воинской обязанности[444]. Как свидетельствует практика, позиция Суда в сходных делах не меняется на протяжении многих лет. Так, например, Суд не признал нарушением ст. 9 принудительную военную службу заявителя, утверждавшего, что он является убежденным антимилитаристом[445].

Дела по предполагаемым нарушениям десятой статьи Конвенции о свободе выражения мнения

Суд неоднократно подчеркивал необходимость строгого контроля, отмечая, что вмешательство «может… быть оправдано только императивной необходимостью, поскольку исключения из принципа свободы выражения мнения подлежат узкому толкованию»[446].

Однако пределы свободы усмотрения государств в рамках ст.10 не могут быть определены однозначным образом. Степень свободы усмотрения зависит от ряда «переменных величин», включая характер преследуемой законной цели, масштаб, продолжительность и последствия ограничительных мер, а также нравственный, коммерческий, художественный или политический характер выражаемого мнения.

Факторы, определяющие свободу усмотрения, сложны и разнообразны. В некоторых делах их насчитывается более одного. Например, если принцип свободы прессы сужает свободу усмотрения национальных властей, интересы публичной или частной морали способствуют ее расширению. Несмотря на многообразие различных факторов, представляется возможным выделить некоторые из них, выступающие в качестве обоснования особого подхода к оценке свободы усмотрения.

Как показывает практика Суда, требования морали различаются в разных странах, и даже в разных областях одной страны[447]. Соответственно, Суд признает за национальными властями более широкую свободу усмотрения в том, что касается морали. Тем не менее, это не означает, что государства вольны делать все, что угодно, если вопрос касается деликатных нравственных ценностей.

В сфере свободы выражения мнения Суд сталкивался с различными моральными ценностями, связанными с понятиями сексуальной пристойности, непристойности, аборта и значения религии. В частности, понятия сексуальной пристойности и непристойности определяют «необходимость» и «первостепенную социальную надобность» ограничительных мер[448].

В хрестоматийном деле «Хэндисайд» Суд признал широкую свободу усмотрения государств и сделал вывод о допустимости изъятия, конфискации и последующего уничтожения экземпляров предположительно непристойной книги. В качестве другого фактора, расширяющего свободу усмотрения государств, в данном деле были названы интересы защиты прав несовершеннолетних детей, которым была адресована книга[449].

В делах о богохульстве Суд также признает широкую свободу усмотрения государств. Общая тенденция состоит в том, чтобы отдавать приоритет национальным ценностям, а не устанавливать «автономные» стандарты Конвенции[450]. Подход Суда к делам, затрагивающим «глубокие личные убеждения», такие как мораль или религия, основывается на «более широкой свободе усмотрения»[451].

Другой причиной такого подхода к делам о богохульстве является отсутствие «европейского консенсуса» по вопросу о том, в какой мере должны гарантироваться права третьих лиц, тогда как законные цели прямо закреплены в п.2 ст.10[452].

В то же время, в случаях, когда принятые государством меры были явно несовместимы со стандартами демократического общества, Суд признавал наличие нарушения Конвенции. Так произошло, например, в деле Айдин Татла против Турции[453]. В данном деле журналист, подвергнувший критике ислам и его историю, не избежал уголовного преследования.

Суд расчетливо избежал деликатного вопроса о том, гарантирует ли Конвенция право на аборт или же ситуация должна разрешаться в свете права на жизнь, в соответствии со ст.2[454].

Соображения национальной безопасности, как правило, являются аргументом в пользу широкой свободы усмотрения государств. При оценке «справедливого баланса» между свободой выражения мнения и общими интересами защиты государства и общества от терроризма и других угроз свобода усмотрения национальных властей обычно расширяется. Государства доказывают необходимость широкой свободы усмотрения в вопросах определения обязанностей и ответственности вооруженных сил[455], терроризма[456] и защиты конфиденциальной информации[457]. По мнению Суда, слова «обязанности и ответственность», использованные в п.2 ст.10, также являются основанием для расширения свободы усмотрения государств и ограничения свободы выражения мнения государственных должностных лиц, работающих в учреждениях, имеющих отношение к государственной безопасности и государственной тайне[458].

Однако практика Суда по соответствующим делам не столь однородна и меняется со временем, отражая общую тенденцию к постепенному сужению свободы усмотрения государств.

Так, например, в ранних делах Суд не признал превышением свободы усмотрения ни осуждение за разглашение малозначительной конфиденциальной информации[459], ни осуждение «убежденного пацифиста» за распространение в армии листовок, побуждающих военных отказаться от службы в Северной Ирландии[460] в 1978 году, ни запрет должностному лицу распространять информацию о предприятии по производству ядерного оружия[461]. В деле Стил Суд также счел соразмерными действия полиции в отношении заявительницы, которая была признана виновной в нарушении общественного спокойствия и задержана на 44 часа в связи с ее протестом против охоты на шотландских тетеревов. Очевидно, решение Суда было основано на признании широкой свободы усмотрения полиции[462].

Напротив, в более позднем деле «Эргин», судебное преследование журналиста, опубликовавшего материалы о проблемах военной службы, было признано нарушением ст. 10 Конвенции[463]. Согласно материалам другого дела, автор публикации подвергся санкциям со стороны государства за высказывание резко отрицательного мнения по отношению к военным действиям, Суд вынес обвинительное решение[464].

Ввиду ограничений, допустимых в отношении информации коммерческого характера, Суд признает широкую свободу усмотрении государств, смягчая стандарт соразмерности[465]. Этим подход к свободе выражения в коммерческой сфере отличается от позиции Суда в области политической информации и основывается на презумпции, нашедшей широкое отражение в национальных конституционных законах, что свобода выражения коммерческой информации обычно далека от публичных интересов и фундаментальных основ демократического общества.

Кроме того, Суд не раз отмечал ограниченность компетенции Суда в сложных коммерческих вопросах, требующих специальных знаний и опыта, например, в области недобросовестной конкуренции. Судебный контроль в данном случае ограничивается разрешением вопроса о том, были ли соответствующие меры «оправданными в принципе и соразмерными»[466].

В одном из дел, рассмотренных Судом, Швейцария отказала заявителю в праве выпустить в эфир передачу по той причине, что появление такой передачи не внесло бы должного вклада в информационное пространство и не смогло бы положительно повлиять на баланс среди других программ. Суд не нашел нарушения ст. 10 Конвенции, широко применив Доктрину[467].

Тем не менее, из общего правила о предоставлении широкой свободы усмотрения в сфере коммерческой информации есть и исключения.

Во-первых, это случаи, когда ограничения имеют «отпугивающий» эффект на лиц той же профессии[468]. При этом Суд основывался, хотя и непрямо, на доктрине отпугивающего эффекта при оценке соразмерности ограничений[469].

Во-вторых, в случаях, когда свобода выражения в коммерческой сфере способствует публичной дискуссии и затрагивает, таким образом, общие интересы демократического общества, контроль со стороны Суда отличается строгим применением критерия соразмерности и тщательным исследованием обстоятельств дела[470]. Иллюстрацией служит обвинительное решение Суда в деле, в котором заявитель обжаловал запрет выхода в эфир передачи, пропагандировавшей отказ от употребления мяса для сохранения жизней животных[471].

Подход, в соответствии с которым существование систем лицензирования СМИ по общему правилу расширяет свободу усмотрения, имеет несколько оснований.

Во-первых, Суд учитывает буквальное толкование ст.10, третье предложение первого параграфа которой прямо предусматривает возможность ограничения свободы выражения мнения в связи с лицензированием деятельности СМИ.

Во-вторых, некоторые факторы, которые обычно учитываются Судом, способствуют расширению свободы усмотрения государств в области установления и обеспечения функционирования систем лицензирования. Эти факторы не ограничиваются соображениями технической сложности затрагиваемых вопросов и необходимостью их упорядоченного и планомерного регулирования. Среди оснований подхода Суда есть и имеющая более общий характер необходимость сохранения многообразия национальных СМИ[472], все более очевидная в процессе европейской интеграции и тесно связанная с проблемами культурного разнообразия и национальной идентичности.

Наконец, отсутствие «европейского консенсуса» в области стандартов регулирования деятельности аудиовизуальных СМИ также способствует расширению свободы усмотрения государств[473].

Однако в практике Суда наметилась тенденция к более активной позиции в сфере регулирования деятельности СМИ[474].

Во-первых, несмотря на свободу усмотрения государств, правовое регулирование в области СМИ, в том числе в области лицензирования, должно пересматриваться в соответствии с происходящими на общеевропейском уровне изменениями в сфере технологий и в законодательстве, что предполагает возможность применения эволютивного толкования и сравнительного метода[475]. В некоторых случаях Суд применял даже наиболее высокий стандарт соразмерности, доктрину наименьших ограничений[476].

Во-вторых, в тех случаях, когда свобода теле и радиовещания необходима для выражения мнения на том уровне, на котором это должно происходить в демократическом обществе, Суд признает нарушение ст. 10 Конвенции[477]. Так произошло в деле Моннат против Швейцарии, когда тележурналист организовал выпуск в эфир передачи, подвергавшей критике позицию Швейцарии во времена второй мировой войны[478].

Среди всех представителей государственной власти судьи пользуются наибольшей защитой их авторитета, и пределы допустимой критики в их адрес являются максимально узкими. Подход Суда заключается в том, чтобы оставлять государствам свободу усмотрения при оценке равновесия между свободой выражения мнения и убежденностью общества в независимости и беспристрастности судебной власти[479]. Соответственно, в практике прослеживается тенденция к одобрению решений национальных властей в области распространения порочащих сведений в отношении судей. Определение того, являются ли те или иные высказывания утверждениями о факте или оценочными суждениями, также остается на усмотрении государств[480].

Однако в более поздних решениях[481] виден отказ от такого самоограничительного подхода Суда, предполагающий более детальное изучение обстоятельств дела и осуществление Судом самостоятельной оценки соразмерности[482]. Суд стал отдавать приоритет свободе прессы и праву общественности получать информацию по вопросам, представляющим публичный интерес, перед необходимостью общественного доверия судебной власти[483].

Новый подход Суда прослеживается в трех аспектах. Во-первых в сферу действия ст.10 были включены даже направленные против судей высказывания полемического или агрессивного характера, в соответствии с принципом, что ст.10 защищает не только «сущность идей или информации», но и «форму, в которую они облечены»[484]. Во-вторых, Суд возложил на государство обязанность доказать необходимость ограничений свободы выражения журналистов. В-третьих, в отличие от Комиссии, которая ссылалась на свободу усмотрения как один из общих принципов[485], Суд ограничился лишь упоминанием оной[486].

В делах, затрагивающих соблюдение правил работы национальных судов также прослеживается тенденция к сужению свободы усмотрения государств. Так, в деле «Ньюз Верлэгз» Суд, отказался от самоограничительного подхода, использованного, например, в деле «Уорм»[487] и отдал приоритет свободе СМИ и праву общественности на получение информации. Дело касалось запрета публикации в журнале фотографий лица, обвиняемого в рассылке бомб в конверте. Суд снова подчеркнул особое значение прессы в демократическом обществе, и тот факт, что обвиняемый был хорошо известным правым экстремистом, чья деятельность подрывала основы Конвенции, стал решающим для вывода в пользу свободы СМИ, а не в пользу права на справедливое судебное разбирательство и необходимости поддерживать доверие общественности к судебной власти[488].

В отличие от авторитета судебной власти, репутация политических деятелей, полиции и должностных лиц пользуется меньшей защитой[489], и потому ограничения свободы выражения мнения в отношении их подлежат строгому контролю[490].

В частности, Суд применяет доктрину «общественного деятеля», которая означает, что границы критики в адрес политических деятелей, в силу особенностей их положения, «шире», чем в адрес частных лиц[491]. В отличие от простых граждан, политики «сознательно» решают стать общественными деятелями[492], попадающими в поле внимательного контроля как со стороны журналистов, так и населения[493].

В отношении любого ограничения свободы прессы или свободы выражения мнения журналиста недопустим принцип «отпугивающего эффекта». В деле «Лингенс», заявитель по которому был осужден за распространение порочащих сведений в отношении австрийского канцлера, Суд при оценке радикальных последствий уголовного осуждения, подчеркнул, что подобные санкции будут «удерживать журналистов от какого-либо вклада в политическую дискуссию»[494].

В последующих решениях, затрагивающих вопросы распространения порочащих сведений в отношении политиков, Суд проявил еще большую готовность к самостоятельному и критическому анализу[495] осуществления государствами их свободы усмотрения при определении баланса интересов[496].

Однако необходимо упомянуть и о наличии практики, оправдывающей действия государств в случаях распространения порочащих сведений в отношении политических деятелей[497]. Тем не менее, данная практика служит подтверждением тщательного подхода Суда к рассматриваемой категории дел: Суд проводит анализ на соответствие ограничения преследуемой цели на основе принципа пропорциональности.

Так, например, в деле «Линдон против Франции» Суд согласился с государством-ответчиком в том, что интересы защиты репутации французской политической партии оправдывают ограничения, примененные в отношении художественного произведения, повести, основанной на реальных событиях и затрагивающих историю политических движений во Франции[498]. Суд также не признал права заявителя, защищаемые ст. 10 Конвенции, нарушенными в деле об опубликовании сведений, затрагивающих репутацию высокопоставленного работника Организации Объединенных Наций[499]. Решением национального суда на заявителя в этом деле был наложен штраф.

Суд отмечал, что любые ограничения свободы выражения мнения политического характера, по сравнению с идеями и информацией, имеющими коммерческое или даже художественное содержание, подлежат более строгому контролю. В делах, касающихся избранных народом представителей, свобода усмотрения государств также значительно сужается[500]. Так, Мальта проиграла в Суде дело, касавшееся осуждения и наложения штрафа за распространение порочащих сведений в отношении региональных властей Мальты, якобы игнорировавших общественное мнение[501].

Дела по предполагаемым нарушениям одиннадцатой статьи Конвенции о праве на свободу собраний и объединений

Несмотря на небольшое количество дел по ст.11, можно выделить некоторые факторы, влияющие на применение Доктрины в рамках ст.11, аналогичные тем, которые применяются в делах по другим правам, закрепленным Конвенцией.

Социальными целями, способными смягчить оценку Суда, в особенности в том, что касается свободы собраний, являются, например, защита общественной безопасности и предотвращения беспорядков.

Действительно, несмотря на наличие дел, в которых Суд приходил к выводу о превышении[502] государством-ответчиком пределов свободы усмотрения в свете прав, защищаемых ст. 11 Конвенции, Суд часто предоставляет государствам весьма широкую свободу усмотрения в рассматриваемых категориях дел.

В этой связи любопытно дело Зданока против Латвии[503]. Рассмотрев данное дело в 2004 году, Суд пришел к выводу о нарушении ст. 11 Конвенции (а также ст.3 Протокола №1), но уже в 2006 году решение по данному делу было пересмотрено Большой Палатой[504], которая применила Доктрину весьма широко, признав отсутствие нарушения ст. 11, но сохранив в силе решение Суда касательно нарушения ст.3 Протокола №1.

В деле «Rassemblement Jurassien and Unite Jurаssienne» самоограничительный подход Комиссии ясно проявился в применении принципа «субсидиарности» и Доктрины. Напомнив, что Суд не должен ни подменять собой национальные суды, ни тем более становиться для последних четвертой инстанцией, Комиссия предоставила национальным властям достаточно широкую свободу усмотрения при оценке необходимости принятых мер для поддержания общественной безопасности и порядка[505].

Суд старательно избегает вопроса об «эффективных гарантиях» прав профсоюзов, ограничивая сферу действия ст.11, в соответствии с буквальным ее толкованием, правом создавать профсоюзы и вступать в них. В ст.11 прямо не упоминаются такие специфические права как право на учет ответственными лицами мнения профсоюза по вопросам, затрагивающим интересы его членов, право на ведение коллективных переговоров и заключение коллективных договоров, а также право на забастовку. Национальные власти располагают свободой усмотрения при определении гарантий реализации интересов профсоюзов[506].

В соответствии с практикой Суда, ст. 11 Конвенции защищает право как вступать в объединения, так и не вступать в них. Суд отмечает, что предписание работникам присоединиться к какому-либо определенному профсоюзу вопреки их убеждениям и под угрозой лишения средств к существованию «посягает на самую сущность свободы, гарантированной в ст.11»[507].

Несмотря на наличие оснований для свободы усмотрения, можно утверждать, что применение критерия пропорциональности позволяет Суду определять степень ответственности национальных властей[508]. Должен обеспечиваться справедливый баланс между первостепенным интересом профсоюзов в эффективности забастовочного движения и необходимостью предотвратить серьезный вред, который может нанести бойкот правам работников, не являющихся членами профсоюза. При отсутствии справедливого равновесия может потребоваться вмешательство Суда, который в этом случае могут не признать убедительности соображений демократического выбора и национальной легитимности[509].

Действие статьи 11 Конвенции, безусловно, распространяется и на политические партии. Они представляют собой «форму объединения, необходимую для надлежащего функционирования демократии»[510]. Тесная связь между свободой объединения и демократией означает, что меры, направленные против политической партии, например, распоряжение о ее роспуске, является не только прямым вмешательством в осуществление права на объединение, но и подрывает основы демократии[511]. Само собой разумеется, что свобода объединений распространяется не только на период формирования и основания партии, но на все время ее существования. Данный аргумент Суд подкрепляет принципом эффективного толкования: гарантии прав, закрепленных в Конвенции, должны быть не «теоретическими или иллюзорными, но реальными и эффективными»[512].

Строгий подход Суда к вопросам, затрагивающим политические партии, имеет несколько аспектов.

Во-первых, Суд прямо признал необходимость ужесточения стандарта пропорциональности, «строгого» анализа обстоятельств дела и даже замены оценки фактов и доказательств, произведенной национальными судами, своей собственной[513].

Во-вторых, применение высокого стандарта соразмерности может предполагать возложение на государства бремени доказывания существования «убедительных и первостепенных оснований» для ограничительных мер в отношении политических партий[514].

В-третьих, в ряде случаев упоминалась доктрина наименьших ограничений, хотя ее применение должно быть более выраженным и отчетливым[515].

В-четвертых, по аналогии со свободой выражения мнения, защита которой распространяется и на идеи и мнения, беспокоящие, оскорбляющие или шокирующие большинство, Суд постепенно признал принцип максимальной защиты и применительно к ст.11: ее сфера действия должна быть настолько широкой, насколько возможно. Показательным также является тот факт, что данный принцип, как об этом свидетельствует дело «Объединенная Коммунистическая партия Турции», применяется и в отношении государств, систематически подвергающимся серьезным и террористическим нападениям[516]. Данный подход резко отличается от первоначальной позиции Суда, поддержавшего Федеральный Конституционный Суд Германии в его решении запретить коммунистические партии и разрешивший тем самым ограничения в зависимости от той или иной идеологии[517].

Минимальная допустимость ограничений свободы политических партий может основываться также на принципе политического плюрализма в демократическом государстве, который означает следующее:

«[о]дним из оснований демократии является возможность разработки и обсуждения различных политических программ, в том числе тех, которые ставят под вопрос существующий государственный строй, при условии, что они не ставят под угрозу саму демократию»[518].

Главным следствием из принципа политического плюрализма является то, что государства не могут автоматически оправдывать на основании ст.17 (запрет злоупотребления правами, закрепленными в Конвенции) свои действия против политических объединений, пользующихся защитой против излишнего контроля в соответствии с п.2 ст.11[519].

Согласно материалам дела «Жечев против Болгарии», общественной организации было отказано в государственной регистрации по той причине, что компетентные государственные органы сочли цели ее деятельности, перечисленные в уставе, политическими, а, следовательно, данная организация должна была регистрироваться в качестве политической партии. Суд, однако, признал, что данные рассуждения не могут являться достаточным основанием для запрета существования такой организации в качестве общественной, высказавшись, таким образом, не в пользу государства[520].

Тем не менее, вышесказанное не означает, что государства полностью лишены какой-либо свободы усмотрения в вопросах подобного рода. Например, в деле «Рефа против Турции» Суд признал за государством право ограничить деятельность политической партии, отвергающей принцип секуляризации и «посягающей на основы демократии», заменяя их законами Шариата[521]. Подобное решение было принято Судом и в деле против Франции, столкнувшейся с проблемами баскского сепаратизма[522].

* * *

Итак, по результатам проведенного в данном параграфе анализа становится возможным констатировать наличие тенденций к сужению свободы усмотрения, предоставляемой государствам.

Сказанное, разумеется, не означает отказа от предоставления государствам свободы усмотрения при принятии тех или иных решений, посредством которых могло бы осуществиться вмешательство в права, гарантируемые Конвенцией. Суд по-прежнему ставит ширину свободы усмотрения государства в зависимость от важности защищаемого интереса. Так, например, в делах о защите прав ребенка Суд отдает абсолютный приоритет последним, сужая пределы свободы усмотрения.

В случае, если для обеспечения какого-либо права согласно Конвенции на государства возлагаются позитивные обязательства, границы свободы усмотрения расширяются.

Однако, предоставляя широкую свободу усмотрения, Суд усиливает и тщательность анализа обстоятельств правового и фактического порядка по данному делу.

Строгость оценки Суда в сфере ст.8 несколько меньше, чем в контексте ст. 10. Причина может заключаться в том, что права гарантированные в ст.8, представляются более удаленными от фундамента демократии, чем свобода выражения мнения, хотя и не менее важными, чем последняя, а также в том, что некоторые из прав по ст. 10 накладывают на государства позитивные обязательства.

Судебная практика по ст.10 показывает, что если такие факторы как интересы нравственности, национальной безопасности, коммерческий характер высказываемых мнений и необходимость защиты авторитета судебной власти обычно расширяют пределы национального усмотрения, то политический характер выражаемых мнений и необходимость соблюдения свободы прессы, напротив, требуют более строго соблюдения принципа пропорциональности принимаемых государством мер предотвращаемой общественной опасности. Практика Суда в области свободы выражения мнения свидетельствует о том, насколько сложным и подчас противоречивым является взаимодействие различных факторов. Так, например, антирасистская направленность Конвенции, основанной на принципах равенства и недискриминации, может уступать такой первостепенно важной демократической ценности как свобода прессы. А свобода прессы, вмешательство в осуществление которой обычно требует самого строгого контроля, может быть ограничена для защиты авторитета судебной власти в случаях распространения порочащих сведений в отношении судей. Таким образом, решения по ст.10 Конвенции позволяют получить представление об основных чертах ценностного подхода Суда.

В отношении прав по ст. 9 Конвенции свобода усмотрения государств по общему правилу уже, чем по ст.8, что обусловлено двумя основными причинами. Во-первых, свобода религии, в том числе религиозная терпимость и плюрализм, составляет одно из наиболее фундаментальных прав для европейской демократии, что подтверждается конституциями государств-членов. Во-вторых, никакая свобода усмотрения не может оправдывать ограничения прав, составляющих так называемый forum internum – «внутреннее пространство», поскольку последние закреплены в Конвенции как имеющие абсолютный характер.

Свобода собраний и объединений, закрепленная в ст.11 Конвенции, чаще уступает общественным интересам, охраняемым ст.10. В рамках дел по ст. 11 государства пользуются большей по сравнению с делами по ст. 10 свободой усмотрения. Однако в рамках ст. 11 существует область, в которой свобода усмотрения сужена в той же мере, в какой это наблюдается в отношении выражения мнения политического характера и свободы прессы; это - права политических партий.

В целом, общая тенденция к повышению стандартов оценки и постепенному сужению свободы усмотрения отличается следующими основными чертами. Во-первых, Суд чаще тщательно исследует обстоятельства дела. Во-вторых, Суд может потребовать серьезных доказательств необходимости ограничительных мер, при этом бремя доказывания может быть возложено на государство-ответчика[523]. В-третьих, Суд принимает во внимание «отпугивающие» последствия[524] ограничительных мер. В-четвертых, применяется доктрина наименьших ограничений. В-пятых, Суд пользуется методом эволютивного толкования.

<< | >>
Источник: Орехов Олег Сергеевич. Доктрина свободы усмотрения государств в практике Европейского суда по правам человека. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Казань –2016. 2016

Скачать оригинал источника

Еще по теме §2. Практика применения доктрины свободы усмотрения государств по делам о защите личных свобод (в порядке ст.ст. 8, 9, 10 и 11 Конвенции):

  1. § 1. Экстраординарный характер доступа в суд надзорной инстанции.
  2. § 2. Несоответствие законоположений жилищного законодательства статьям 40 и 27 Конституции Российской Федерации в практике Конституционного Суда Российской Федерации
  3. СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, НОРМАТИВНЫХ ПРАВОВЫХ АКТОВ И СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ
  4. Личная безопасность несовершеннолетних как конституционная ценность и конституционно-правовой институт
  5. Содержание
  6. §2. Свобода усмотрения как полномочия государства
  7. §1. Практика применения доктрины свободы усмотрения государств по делам о защите «процессуальных» прав (в порядке ст.ст. 5 и 6 Конвенции, Протокола № 7 и Протокола №14)
  8. §2. Практика применения доктрины свободы усмотрения государств по делам о защите личных свобод (в порядке ст.ст. 8, 9, 10 и 11 Конвенции)
  9. 3.2 Совершенствование контрольного механизма Совета Европы по защите прав и основных свобод человека
  10. § 2. Применение общих положений международного частного права к алиментным обязательствам
  11. § 1. Международно-правовые основы правового положения лиц осужденных к лишению свободы
  12. Глава 2. Применение теорий во взаимодействии
  13. Личная безопасность несовершеннолетних как конституционная ценность и конституционно-правовой институт
  14. Содержание
  15. §2. Свобода усмотрения как полномочия государства
  16. §1. Практика применения доктрины свободы усмотрения государств по делам о защите «процессуальных» прав (в порядке ст.ст. 5 и 6 Конвенции, Протокола № 7 и Протокола №14)
  17. §2. Практика применения доктрины свободы усмотрения государств по делам о защите личных свобод (в порядке ст.ст. 8, 9, 10 и 11 Конвенции)
  18. 3.2 Совершенствование контрольного механизма Совета Европы по защите прав и основных свобод человека
  19. § 1. Уголовно-правовая охрана прав и свобод пациента в законода- тельстве стран-участниц Содружества Независимых Государств и Балтии
  20. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -