<<
>>

7.1 Правотворческий аспект в судебном применении и толковании гражданско-правовых норм в континентальной правовой системе

Прежде чем рассмотреть вопросы судебного толкования законодательства в континентальной системе права, следует определиться с понятием судебного толкования и его отличием от иных видов интерпретации, а также кратко остановиться на понятии «правовая система».

Судебное толкование норм закона является одним из важнейших видов интерпретации норм права, поскольку судебная власть сама по себе играет особую роль в механизме государственной власти, обеспечивая роль главного арбитра в споре о праве. Кроме того, суды выполняют роль основной правоприменяющей инстанции, «закон получает движение благодаря усилиям судебной власти». Круг судебных полномочий значительно расширился, и государства, вставшие на демократический путь развития, отходят от политических установок, рассматривавших в недалеком прошлом суды лишь в качестве органов, призванных охранять социалистическое общество, государство от неправомерных действий, но не предусматривавших должной ответственности государства перед своими гражданами.

Сегодня суды во всем мире наделены многогранными полномочиями, среди которых доминирующую роль играет правосудие, осуществляемое только судом и никаким другим органом. Однако в процессе осуществления правосудия суд прямо или опосредствованно, а во многих случаях в качестве самостоятельных полномочий, обеспечивает решение и других вопросов, таких, как конституционный контроль, разъяснение действующего законодательства по вопросам судебной практики, контроль за законностью и обоснованностью решений и действий государственных органов и должностных лиц, обеспечение исполнения приговоров, иных судебных решений и решений некоторых других органов, разбирательство и разрешение дел об административных правонарушениях, подведомственных судам и др. В процессе осуществления вышеперечисленных функций судебные органы в силу объективной необходимости вынуждены прибегать к толкованию законов и подзаконных актов, поэтому, естественно, возникает вопрос: во всех ли случаях можно говорить о судебном толковании или только при условии издания судебным органом специального правотолковательного акта? Возникают и другие вопросы, требующие разрешения, которое возможно только при относительно близком рассмотрении проблемы.

В юридической литературе получило распространение такое мнение, что судебное толкование следует рассматривать лишь в качестве казуального официального толкования при осуществлении правосудия. Так, В.В. Лазарев отмечал, что «судебное толкование в СССР является только казуальным» [166, с.100]. Такую же точку зрения мы находим у Н.Н. Вопленко, который считает судебное толкование подвидом казуального толкования, которое, в свою очередь, подразделяется на судебное и административное [73, с.14]. А.С. Шляпочников относит нормативные разъяснения закона, осуществляемые высшими судебными органами, к легальному толкованию, а судебное толкование рассматривает тоже как необходимый элемент процесса применения права: «Нельзя рассматривать руководящие разъяснения Пленума Верховного суда как один из видов судебного толкования, ибо они даются не в порядке осуществления правосудия, а для обеспечения его надлежащего качества, для предотвращения имеющих место колебаний при применении того или иного уголовного закона. Руководящие разъяснения Пленума Верховного суда должны быть отнесены к легальному толкованию еще и потому, что они обязательны для органов советского правосудия. Толкованием закона, в том числе уголовного, имеющим обязательную силу только для рассмотренного случая, является судебное толкование. Общеобязательной силы судебное толкование не имеет, является необходимым элементом процесса применения закона» [102, с.143-145].

Другого мнения придерживался П.Е. Недбайло, отмечая, что «особым видом официального толкования является судебное толкование. Нас пока интересует судебное толкование нормативного характера» [164, с.354]. По смыслу данного предложения видно, что П.Е. Недбайло предполагает деление судебного толкования на нормативное и казуальное, т.е. рассматривает нормативные постановления Пленума Верховного суда, разъясняющие смысл правовых предписаний, в качестве судебного толкования. И это мнение, на наш взгляд, является более верным. Вопрос об обязательности результатов толкования, на основе которого делается вывод о том, что толкование, носящее нормативный и обязательный характер, не является судебным толкованием закона, носит дискуссионный характер.

О фактической обязательности известного положения о применении и толковании норм права, сложившейся в судебной практике, писал еще С.И. Вильнянский, рассматривавший ее в одной из форм в качестве источника толкования правовых норм [14, с.271]. Подобную позицию занимал и А.Б. Венгеров, подчеркивая, что «когда судебное толкование дается по конкретному делу, оно обязательно только для этого дела. Однако отдельные судебные разъяснения закона по конкретному делу, даваемые Верховным судом и опубликованные в печати, оказывают серьезное влияние на применение закона другими судами при рассмотрении аналогичных дел» [279, с.4]. В итоге А.Б. Венгеров обосновывает необходимость серьезного отношения к прецеденту толкования правовой нормы, который фактически становится обязательным для нижестоящих судов, хотя формально компетентное казуальное толкование, осуществленное высшим судебным органом, обязательно только для него. Из этого следует, что практически трудно на основе лишь признака обязательности относить толкование, содержащееся в постановлениях нормативного характера высших судебных органов, к легальному, а не судебному толкованию. К тому же из слов А.Б. Венгерова «когда судебное толкование дается по конкретному делу…» можно сделать безошибочный вывод о том, что он предполагал судебное толкование и нормативного характера, не по конкретному делу. Поэтому считаем, что основным признаком судебного толкования является субъект, от которого исходит толкование норм права, – в данном случае речь может идти лишь о судебных органах, судьях, обеспечивающих интерпретацию норм права единолично либо коллегиально.

Таким образом, к результатам судебного толкования мы можем отнести, во-первых, постановления нормативного характера высших судов, во-вторых, постановления и определения высших судебных органов по принципиальным конкретным делам, в-третьих, казуальные судебные решения по гражданским делам и судебные приговоры по уголовным делам, в мотивировочной части которых обеспечивается, как правило, толкование закона [73, с.14].

Следующим вопросом, необходимым для понимания проблем судебного толкования, является понятие правовых систем настоящего времени, в рамках которых и будут рассматриваться особенности судебного толкования норм законодательства.

Вопросы классификации национальных правовых систем мира, при которой возможно было бы разбить их на ограниченное количество больших групп на основании тех или иных критериев, стали активно подниматься в начале прошлого века. Причиной, побудившей исследователей взяться за такую работу, было их стремление обеспечить возможность более доступного научного анализа различных национальных правовых систем в рамках определенной систематизированной группы правовых систем. Так, французский ученый А. Эсмайн в начале XX века классифицировал правовые системы в рамках романской, германской, англосаксонской, славянской и исламской правовых семей, отмечая, что «необходимо классифицировать законодательства различных стран, разбив их на ограниченное число семей или групп, каждая из которых представляет собой самостоятельную систему права, а ознакомление с историей развития, общей структурой, отличительными особенностями каждой из систем станет первым и важным шагом в науку сравнительного правоведения».

Другой исследователь Леви Ульман в 1925 году попытался при классификации правовых систем выделить следующие три семьи: континентально-европейского, англо-американского и исламского права – на основе различий в источниках права. Думается, что на базе классификации Леви Ульмана появилась научная разработка Р. Давида, который первоначально выделил пять правовых семей (западного права, советского права, исламского права, индуистского права и китайского права) и установил в качестве критериев, во-первых, идеологию, включающую религию, философию, экономические и социальные структуры, и, во-вторых, юридическую технику, включающую в качестве основной составляющей источники права. Позднее Р. Давид отказался от первоначальной классификации и выдвинул идею трихотомии – выделения трех правовых систем: романо-германской, англосаксонской и социалистической.

К ним примыкает остальной юридический мир, охватывающий четыре пятых планеты, который получил название «религиозные и традиционные системы» [35, с.215].

В западном праве традиционным стало деление на романо-германскую и англосаксонскую системы, хотя эта классификация, как и всякая другая, условна и относительна, поскольку обнаруживает при пристальном взгляде явные противоречия. Так, К. Цвайгерт и Х. Кетц, предлагая свою классификацию, при анализе других концепций отмечают, что «если немецкое гражданское право, без сомнения, принадлежит к романо-германской правовой системе, то в области государственного права наличие или отсутствие конституционной юрисдикции можно было бы рассматривать как «системообразующий» критерий, на основании которого можно было бы создать в рамках сравнительного государственного права семью правовых систем с конституционной юрисдикцией. В этом случае к ней пришлось бы отнести США, Италию и Германию, а Англию и Францию – нет» [68, с.189]. Но поскольку в задачу нашего научного труда не входит глубокое рассмотрение и анализ установления критериев и на их основе выделения оптимальных правовых систем мира, мы будем придерживаться традиционных и устоявшихся взглядов на классификацию национальных правовых систем в те или иные группы, а именно в континентальную (романо-германскую), англосаксонскую и религиозную мировые правовые системы.

Национальную правовую систему РК, которая интенсивно формируется и получает дальнейшее развитие, следует отнести к романо-германской правовой системе, поскольку на нее большое влияние оказало Российское государство как в период присоединения Казахстана к России и дальнейшего его превращения в её колониальную окраину, так и в советский период развития казахстанского законодательства. А Россия, в свою очередь, испытала такое большое влияние французского и, в особенности, германского права, что ее правовую систему без больших натяжек можно отнести к континентальной системе права.

Однако надо иметь в виду определенную условность отнесения Казахстана к данной правовой системе, поскольку, как отмечает академик С.З.

Зиманов, на сегодняшнее правовое развитие казахстанского общества прямо либо опосредствованно будет влиять самобытное, оригинальное по своему содержанию древнее право казахов, «которое было в широком смысле законом и властью, источником общественного бытия и нравственности, искусством и духовной ценностью. Этими чертами обусловлены его жизненность и удивительная устойчивость перед лицом целенаправленного и мощного натиска мусульманского права, монгольского права и других иноземных систем права таких же кочевых, полукочевых, оседлых и земледельческих культур и государств, в том числе русского законодательства. Их влияние на Казахское право не переросло в разрушительную силу. Оно затрагивало лишь верхушки общества, отдельные его социальные пласты. Доминирующая регулятивная позиция и импульс саморазвития Казахского права сохранились до новейшего времени» [280, с.39].

В то же время надо учитывать, что современное развитие казахстанского законодательства заметно вбирает в себя элементы различных национальных правовых систем, что говорит о глобальной интеграции всех национальных правовых систем, от которой не отстает и наша республика, однако интеграции, привносящей с собой, с одной стороны, безусловно позитивные моменты, с другой стороны, нередко затрудняющей процесс правового регулирования общественной жизни. Эти процессы освещались в юридической печати. Так, в частности, отмечалось, что «одни из действующих актов унаследованы от СССР, другие были приняты в Казахской ССР, третьи представляют собой концептуально новые документы, в основе которых лежат либо англосаксонские юридические конструкции, либо элементы, воспринятые из романо-германской правовой системы. Например, Конституция РК 1995 года как модель Конституции Французской Республики, а отдельные законы сформулированы на основе американской юридической конструкции» [281, с.33].

Рассмотрим основы судебного толкования в континентальной системе права. Принципы судебного толкования в континентальной системе права коренятся в системе судебной практики, подходящей к нормам права таким образом, что судья старается, по образному выражению, насильственно «втиснуть» в них, а позднее и в руководящие принципы и указания каждую жизненную ситуацию. Степень трудности данной работы зависит от того, насколько абстрактно, т.е. в общих формулах, или казуистично, т.е. детализированно, сформулированы правовые нормы в законах и подзаконных актах. Если при составлении правовой нормы придерживаться принципа точности формулирования нормы, то при ее применении у судьи могут возникнуть трудности в связи с тем, что законодатель не может предусмотреть разнообразие конкретных дел, возникающих на практике. Если же, напротив, согласиться с абстрактным, общим характером правовых норм, то неизбежен при их применении процесс толкования, оставляющий, как правило, для судьи известную свободу, оградив его лишь установлением правовых рамок и директив.

В период формирования европейского кодифицированного законодательства, когда оно сосуществовало с систематизированным и обработанным юристами-учеными римским правом, государство стремилось максимально его конкретизировать, чтобы не дать возможности судьям вносить в него изменения под предлогом толкования. Так, авторы Прусского земского уложения 1774 года, преследуя цель создания беспробельного, ясного и доступного закона, придали непомерно казуистический характер уложению, детально регламентировали место «каждого» человека в государстве. Немецкий исследователь Кункель характеризовал этот закон в качестве «монстра, убивающего дух» из-за его бесконечной казуистики и норм, лишающих судей и подданных свободы действий. «Вильгельм II, давая разрешение на публикацию Прусского всеобщего земского права, строго предписывал судьям во «избежание Нашей монаршей немилости и суровой кары ни на йоту не отступать от ясных и четких норм закона по причине мнимых философских разглагольствований или под предлогом толкования, вытекающего из его буквы и духа». В случае сомнения судьи обязаны были подавать запрос в комиссию по законодательству. Так земское право с помощью почти 17 тысяч параграфов, благая цель которых была несомненна, но число которых вызывает усмешку с позиций сегодняшнего дня, пыталось дать точный ответ судье на каждый вопрос и тем самым сделать для него по возможности излишней проблему толкования» [35, с.187]. Если же содержание и смысл нормы вызывали у судьи сомнение, он обязан был обратиться за разъяснениями в комиссию по законодательству или к министру юстиции. Уложение также предписывало судьям при рассмотрении дел в суде не принимать во внимание мнение ученых и предыдущих судебных решений.

Аналогичная ситуация наблюдалась и в России, где предписания Свода Законов требовали, чтобы «без доклада Императорскому Величеству никакое место, не исключая и высших правительств, не переменяло в законе ни единой буквы и не допускало обманчивого непостоянства самопроизвольных толкований» [282, с.412].

Во Франции периода Великой буржуазной революции конца восемнадцатого столетия начал внедряться в государственную практику принцип разделения властей. В этих условиях Кассационный трибунал, позднее переименованный в Кассационный суд, следил за тем, чтобы суды неукоснительно придерживались буквы и духа закона и не покушались на прерогативы законодательной власти, поскольку отклонением от текста закона в то время считалось даже простое толкование норм права, а также применение права по аналогии закона и аналогии права.

Однако вскоре судебная практика подтвердила абсурдность таких установлений, поскольку стало ясно, что законодатель даже при буйной фантазии не сможет ни выявить, ни урегулировать все многообразие возникающих проблем, а потому должно остаться место судебной практике, которая конкретизирует применение закона в отношении непредусмотренных отдельных случаев и адаптирует его к меняющимся потребностям общества. Как отмечалось в юридической науке, конкретные отношения определенного вида, регулируемые нормой права, не только многочисленны, но и обладают индивидуальными признаками, особенностями, хотя и содержат, сохраняют существенные черты, присущие всему виду отношений. Эта индивидуальность отношений в процессе применения к ним норм права порождает многообразие вопросов, относящихся к содержанию норм права, вопросов, ответы на которые можно получить только путем толкования. Не исключено появление в общественной жизни и новых отношений, жизненных ситуаций, которые не существовали в момент создания закона или не получили широкого развития, распространение ситуаций, которые конкретно не имел в виду законодатель, однако в силу абстрактного характера норм права охватил их регулированием. Вопросы, возникающие при таких ситуациях, должны разрешаться через судебное толкование.

Необходимость толкования также была осмыслена тем фактом, что нормы права формируются и фиксируются через слова и их сочетания, которые используются законодателем, однако «логические формы не тождественны грамматическим, логика не сливается с грамматикой» [283, с.170]. Немаловажное значение имеет толкование и при учёте системности права, поскольку другие нормы, связанные с толкуемой нормой, могут сужать или расширять ее содержание.

Поэтому уже в первой половине XIX века во многих странах континентальной системы толкование закона судьями стало признаваться действующим позитивным правом. Этому признанию судьи во многом обязаны и научной доктрине Германии, России, Франции, Австрии, Швейцарии и других стран, обосновавшей необходимость интерпретации закона. Так, уже во вводном тексте к Гражданскому кодексу Франции 1804 года, исключенном, правда, Государственным Советом еще до вступления закона в силу, отмечалось, что судья как «министр равноправия» призывается самостоятельно решать возникающие проблемы в случае неясности действующего закона, при этом под равноправием понимался возврат к естественному праву или к судебной практике в случае молчания действующих законов. Однако право толкования норм закона судьями было закреплено в статьях ФГК, а Кассационный суд, который постепенно начал самостоятельно толковать законы и отменять решения низших инстанций в случае, если считал их толкование неверным, обязан был принять к рассмотрению любое решение судов, в случае выполнения ими всех процессуальных предписаний. С этого момента путем толкования суды постоянно развивали, расширяли или сужали сферу действия норм, переосмысливали старые доктрины и разрабатывали новые.

В России в результате правовых реформ Судебные уставы 1864 года не только разрешали, но и обязывали суды толковать законы. Судьи фактически не имели права обращаться за разъяснением к кому бы то ни было, а все затруднения, сомнения должны были решать сами. Такое положение дел упрочивала и научная доктрина, не без помощи которой произошли изменения в законодательстве, поскольку законодатель часто лишь выражает тенденции, установившиеся в доктрине. Вот каким образом русский ученый С.А. Муромцев поднимал значение и роль судебного толкования: «Я утверждаю, что в мирные периоды развития гражданского права главным двигателем его служит суд… Законодательная функция никогда не была и не может быть отделена вполне от власти судебной, и толкование или применение закона всегда содержит в себе явное или скрытое преобразование его. Стоя к лицом к лицу к закону несовершенному, сталкиваясь подчас с полным отсутствием закона, судья должен положиться немедленно на свои собственные силы и серьезно приступить к регламентации гражданско-правового порядка, не дожидаясь, пока выступит законодатель на пополнение допущенных им пробелов… И закон, и обычай, и наука регулируют гражданскую жизнь, но регулируют через судью, который один есть непосредственный творец гражданско-правового порядка» [284, с.391-392]. Такую же позицию занимали многие другие русские исследователи, в частности, суждение В. Синайского по этому поводу таково: «Правильнее предоставить судье право творить норму, ….когда совесть судьи не позволяет ему прикрываться фикцией закона» [285, с.17].

Такое же положение можно было наблюдать в Германии, где после принятия Германского уголовного уложения (далее - ГУУ) 1871 года, содержавшего большое количество недостаточно определенных норм, судебная практика, используя обобщенные понятия, «каучуковые формулы», начала создавать юридические конструкции, которые придают гибкость нормам законодательства. Согласно установившемуся в германской научной доктрине положению, признанному судебной практикой, судья должен был следовать намерениям законодателя, обращаясь к законоподготовительным и другого вида работам или нейтрализовать предписания закона, не учитывающие новые жизненные обстоятельства, с помощью других, более общего характера предписаний.

Удачные примеры использования общих формул немецкой судебной практикой приводит в своей работе Р. Давид, которые стоит показать и в нашей работе со слов французского автора. Например, ссылаясь на требование закона уважать добрые нравы, содержащиеся в §826 ГГУ, высшая судебная инстанция, рейхсгерихт, не побоялась внести ряд изменений в систему деликтной ответственности. Рейхсгерихт признал обязанность возместить не только реальный ущерб, но и упущенную выгоду, хотя §823 достаточно ясно исключает такую возможность. Суд запретил лицу совершать любые действия, нарушающие интересы другой стороны и в тех случаях, когда закон возлагал на это лицо лишь обязанность возместить вред. Судебная практика такого рода окончательно утвердилась после первой мировой войны в исключительных условиях инфляции, охватившей страну. Опорным стал теперь §242 ГГУ, который требовал от сторон договора уважения к «доброй совести». Рейхсгерихт признал необходимость вмешательства судебной практики для того, чтобы избежать тех грубых несправедливостей, к которым привели бы классические способы толкования. В 1920 году суд признал отклонявшуюся ранее теорию изменившихся обстоятельств; был решен в пользу собственника спор, существо которого состояло в том, что собственник обязался отапливать сданный внаем дом, но стоимость отопления за два года достигла суммы, равной наемной плате за десять лет. В 1923 году был сделан еще один решительный шаг. Суд отказался от принципа номинализма («марка равняется марке») и не согласился с тем, что должник по денежному обязательству может исполнить его, уплатив кредитору в обесцененных марках номинальную сумму долга. Требование предписания «доброй совести», сформулированное в § 242 ГГУ, возобладало над специальными нормами, аналогичными статье 1895 Французского гражданского кодекса, согласно которой, если до срока платежа денежная единица увеличилась или уменьшилась, то должник обязан лишь возвратить данную взаймы номинальную сумму в денежных единицах, имеющих хождение в момент платежа [35, с.191].

Более того, в конце XIX – начале XX века «обычная» школа толкования, применяющая в основном грамматический и логический способы толкования, стала рассматриваться как малоэффективное средство, не обеспечивающее должного проникновения в суть и смысл правовых предписаний. Возникли школы «свободных научных исследований» и «свободного права», о деятельности которых мы кратко изложили в предыдущих разделах нашей работы. Эти школы обосновывали необходимость более свободного отношения судьи к тексту законов, по сути отстаивая точку зрения, согласно которой судебная практика превращалась в источник права. Некоторые современные исследователи Франции, придерживающиеся традиционных взглядов на судебную практику, также вынуждены рассматривать ее почти на уровне источника права, отмечая, что «авторитет судебной практики предполагает, что решение, принятое в отношении данного обстоятельства, будет распространено и на аналогичные дела. Однако, продолжают они, французское право не закрепляет такого правила. Более того, ст.5 Гражданского кодекса запрещает выносить решения в форме общих постановлений. И, тем не менее, судебная практика, действуя в пограничной с официальными источниками права зоне, выступает в качестве самостоятельного источника права. Это не создает больших теоретических проблем в области частного права. Здесь судебная практика выступает как средство толкования действующего права, на худой конец как способ восполнения пробелов» [286, с.11].

Об этом пишут и казахстанские ученые, отмечая, что «судебное толкование приобретает правообразующее, правокорректирующее значение. Нередко в постановлениях Верховного суда содержатся положения, разрешающие конфликт юридических норм или предоставляющих самим судам, исходя, например, из конституционных положений решать вопрос о применимости тех или иных положений законодательства» [247, с.190].

Такого подхода не избежала в свое время и советская юридическая наука, отдельные представители которой доказывали важность признания за судебной практикой одного из источников права. Искать содержание нормы права за ее пределами, обращаться к воле законодателя, более того, находить его в реальных правоотношениях призывал судей А. Годес в следующих словах: «Для того, чтобы определить характер правовой нормы, нельзя исходить только из одной воли законодателя, как из первопричины, а необходимо всякий раз обращаться к экономическим отношениям, юридическим выражением которых служит конкретное правоотношение, и только отсюда выводить характер правовой нормы» [287, с.42].

В работе «Значение судебной практики в гражданском праве» С.И. Вильнянский, отмечая, что советский судья не законодатель и подчиняется закону, в то же время подчеркивал, что при применении закона судья должен найти соответствующую норму, правильно ее истолковать, а при неполноте и неясности законов или их противоречии – вывести необходимую норму из общего смысла законов и политики рабоче-крестьянского правительства. Но то или иное толкование закона, тот или иной вывод из общего смысла законов или политики советской власти может стать общепринятым в судебной практике и тем самым приобрести характер установленного практикой правоположения. Далее он подчеркивал, что, согласно Конституции СССР, судьи независимы и подчиняются только закону. Однако, по его мнению, подчинение закону вовсе не означает, что на судью надеты шоры, что он тщательно отгорожен от внешнего мира, что он работает с повязкой на глазах, что ему оставлена узкая щель и перед этой щелью положена книга законов. И делает вывод, что суд – не бездушный автомат, который механически выбрасывает подходящую для данного случая норму закона. На него влияет целый ряд факторов: политическая и социально-экономическая обстановка, общие и конкретные задачи борьбы за построение коммунистического общества, правосознание, сложившиеся в обществе правила культуры и нравственности, контроль общественного мнения и т.д. В связи с вышеизложенным, С.И. Вильнянский делает следующее заключение: «Судебная практика способствует единообразному пониманию и толкованию законов. В этом смысле судебная практика является источником толкования закона. …Являясь проверкой на опыте жизненности закона, судебная практика в некоторых случаях создает правоположения, имеющие дерогаторную силу по отношению к закону, и в этом смысле судебная практика является самостоятельным источником права» [14, с.270].

Таким образом, в странах континентальной системы права «наличие строго определенных норм законодательства не облегчает возможности предвидеть решения по тому или иному спору. Все то, что отброшено в правовой норме как казуистическое, автоматически увеличивает роль судьи в ее толковании. Сформулировать правовую норму наиболее обобщенно – это значит сделать ее менее точной и предоставить судьям широкие дискреционные полномочия в применении этой нормы» [35, с.101]. Следовательно, стабильность правоотношений не укрепляется в силу того, что применяемую норму легче отыскать, скорее наоборот.

Результаты толкования норм законодательства в континентальной системе права отражаются в мотивировочной части решений судов по конкретным делам. Так, в юридической литературе давалась критика решениям Кассационного суда Франции, характеризующимся особым стилем, присущим французской правовой доктрине, что находит свое яркое выражение в их содержании, языке, структуре. Чисто внешне любое решение французских судов состоит из одного-единственного предложения, которое в случае с Кассационным судом может звучать так: «Суд…отклоняет (кассационную жалобу)» или «Суд…отменяет (оспариваемое) решение и передает дело в суд…». Обоснование решения, в котором обычно дается толкование норм законодательства, «втискивается» между подлежащим и сказуемым этого предложения посредством последовательного «сцепления» друг с другом целого ряда придаточных предложений, которые связывают между собой с помощью формулы «ввиду того, что...». При этом обоснование не содержит специального раздела с описанием существа кассационной жалобы или истории возникновения вопроса. Суть дела излагается очень кратко, намеками и лишь в той мере, в какой это необходимо для разъяснения причин, вызвавших кассационную жалобу, обоснования решения суда низшей инстанции, собственного мнения Кассационного суда. Об этом не раз писалось в юридической литературе. Французские и зарубежные исследователи подвергали серьезной критике содержание мотивировочной части решений французских судов, отмечая, что остается лишь на основе различных догадок приходить к анализу лаконичных решений суда. Поэтому они предлагали изменить дело таким образом, чтобы «мотивировка решения более не излагалась пресловутым «ввиду того, что…», а судье вменялось в обязанность обосновывать аргументацию, объяснять реальную подоплеку принимаемых конкретных решений и не скрывать тех соображений, которыми он при этом руководствовался». На такое замечание, дополнявшееся критикой по поводу отсутствия или редкости аргументов и мотивировок, основанных на анализе правовых норм, юридических фактов, истории права, правовой политике, соображениях сравнительно-правового характера, следующим образом отвечал один из авторов широко распространенного руководства по стилистике принимаемых решений: «Под аргументацией, которая превращает принимаемые решения в софизм, мы понимаем неюридическую мотивировку, совершенно бесполезную для понимания сути дела. Обращение к соображениям экономического, социологического, дипломатического порядка ведет к путанице в видах аргументации и затемняет реальный смысл применяемых норм права и правильных выводов». На самом деле под лаконичностью судебных решений «маскируется творческая роль судьи в выработке права, который любит создавать впечатление, что его роль сводится лишь к применению норм, созданных кем-то другим. К примеру, французские судьи нарушают принципы гражданской ответственности, установленные Гражданским кодексом, хотя полагают, что добросовестно применяют ст.1382-1386 кодекса. Некоторые из них признаются, что они вначале находят справедливое решение, а затем ищут его обоснование в праве. Такое же положение по существу и в Италии, где знакомство с судебными решениями обманчиво, так как эти решения, как правило, публикуются в выдержках и очень часто именно в опущенной части содержится обоснование принятого решения» [35, с.125-126].

Нужно согласиться и с выводом Р. Давида о том, что в странах романо-германской правовой системы судьи действительно обладают известной независимостью по отношению к закону, потому что в этих странах право и закон не отождествляются. Само существование судебной власти и, вследствие этого, сам принцип разделения властей, со всеми его преимуществами, связаны с этой независимостью. Она ведет к тому, что право по традиции ставится выше политики [35, с.127].

Анализ постановлений ВС РК показывает, что мотивировка принятых решений дается более подробно, в которой одновременно осуществляется толкование норм законодательства. Так, в Постановлении № 4-39-97 Президиума ВС РК от 5 сентября 1997 года, изменившем приговор Северо-Казахстанского областного суда от 10 июня 1997 года и определение судебной коллегии по уголовным делам ВС РК в отношении С.Ю. Садовской и С.А. Епифановой, отмечается, что, «признавая С.Ю. Садовскую и С.А. Епифанову виновными в хранении и перевозке наркотических средств в крупном размере с целью сбыта, суд исходил из крупного размера. Между тем, по смыслу закона само по себе хранение и перевозка наркотических средств в крупном размере без установления иных обстоятельств, свидетельствующих о намерении сбыть их, как правильно указано в протесте, не дает оснований для вывода о наличии цели сбыта» [288]. Или другой пример мотивированного принятия решения с правильным толкованием отдельного понятия, в ходе которого производился анализ этого понятия с установлением выводов по правилам формальной логики и по аналогии: «Президиум Западно-Казахстанского областного суда от 16 июня 1997 года оставил без удовлетворения протест председателя коллегии по гражданским делам Верховного суда, в котором ставился вопрос об отмене определения коллегии по гражданским делам областного суда, которое отменило решение горсуда и приняло новое решение об отказе в иске гр. Байнаковой о признании ее утратившей право на жилую площадь и выселении ее без предоставления другого жилого помещения. Поэтому в протесте Председателя ВС РК ставился вопрос об отмене определения судебной коллегии по гражданским делам и постановления президиума областного суда и оставлении без изменения решения районного суда. Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда протест удовлетворила, указав следующее. Отменяя решение суда и отказывая Байнаковой в иске, коллегия мотивировала свой вывод тем, что «фактически истица, уехав на постоянное жительство к своим родителям в г. Аксай, потеряла право на жилплощадь в спорной квартире. Согласно ст. 72 ЖК, право на жилплощадь сохраняется на время учебы только за студентами, не за школьниками». Такой вывод коллегии, поддержанный президиумом областного суда, не основан на законе и не вытекает из материалов дела. В соответствии со ст.72 ЖК, жилое помещение сохраняется за гражданами в случаях выезда на учебу в течение всего времени обучения. При этом в законе не указано, о какой учебе идет речь (школа, институт, аспирантура и т.д.). Следовательно, из смысла содержания закона вытекает, что под учебой понимаются все виды обучения, в течение которого гражданин сохраняет право на жилплощадь» [289, с.28-29].

В юридической литературе отмечалось, что такие постановления и определения в ряде случаев являются своеобразными прецедентами толкования правовой нормы, отличие которых от судебного прецедента заключается в том, что судебный прецедент ведет к созданию судами новой нормы права, тогда как прецедент толкования связан с разъяснением уже существующей нормы, с выработкой определенного «устоявшегося» положения о применении нормы права по аналогичным делам [271, с.3-19].

О роли результатов толкования, содержащихся в постановлениях и определениях высших судов, писал и А.А. Пионтковский, отмечая, что «постановления Пленума Верховного Суда по конкретным делам и определения его коллегий непосредственно имеют руководящее значение для суда лишь при вторичном решении им конкретного дела. Тем не менее, принципиальные обоснования решений того или иного вопроса общей части советского уголовного права, данные в этих определениях и постановлениях, нередко в силу их внутренней убедительности приобретают более общее значение как примеры правильного понимания закона и его правильного применения. В конкретном деле находят свое выражение и вопросы, общие многим аналогичным делам, с которыми встречаются судебно-прокурорские работники в своей практической работе» [290, с.6-7].

О роли прецедента толкования норм законодательства в Республике Казахстан говорит только то, что обзоры судебной практики по гражданским и уголовным делам, которые готовят коллегии ВС РК, публикуются в печати, не говоря о конкретных постановлениях, в которых может указываться на обязательность направления выписок из протоколов заседаний коллегий ВС РК всем областным и приравненным к ним судам в порядке судебной практики по применению законодательства. По этому поводу хочется повторить слова В.В. Лазарева о том, что «сам факт публикации постановлений в «Бюллетене Верховного Суда» преследует цель определить линию поведения судей в решении аналогичных вопросов». Еще дальше в этом направлении идут классические страны континентальной системы, поскольку «судебные решения ФРГ, Италии, Нидерландов, Швейцарии, Испании и др. стран нередко содержат ссылки на предыдущие решения судов, …в романо-германской правовой системе может быть признана обязанность судьи следовать линии толкования, установленной судебными прецедентами» [31, с.12].

<< | >>
Источник: АЛИМБЕКОВ МУСАБЕК ТУРГЫНБЕКОВИЧ. Судебное правотворчество и применение гражданско-правовых норм в механизме правореализации. Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук. Республика Казахстан Алматы, 2010. 2010

Еще по теме 7.1 Правотворческий аспект в судебном применении и толковании гражданско-правовых норм в континентальной правовой системе:

  1. Лекция 31. Основные тенденции развития национальных правовых систем в ХХ-нач.ХХІ вв.
  2. 4.1 Особенности предмета судейского усмотрения в континентальной правовой системе
  3. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  4. §3. Основы правового регулирования банковской деятельности в Российской Федерации
  5. Содержание
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. 1.2 Нормативный правовой акт как акт правотворчества уполномоченных государственных органов
  8. 2.4 О правовой природе постановлений нормативного характера высших судов стран СНГ
  9. 7.1 Правотворческий аспект в судебном применении и толковании гражданско-правовых норм в континентальной правовой системе
  10. 7.2 Правотворческий характер судебного применения и толкования гражданско-правовых норм в англо-американской правовой системе
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. § 8. Применение экономического анализа права в условиях российской правовой системы
  13. §2. Тенденция институционального оформления комплекса норм о международно-правовой борьбе с терроризмом
  14. § 2. Уголовно-правовая охрана прав и свобод пациента в системе романо-германского права
  15. § 5.1. Понятие, суть и значение судебного толкования как формы выражения российского уголовно-процессуального права
  16. 3.1 Правовая система Пуэрто-Рико
  17. § 1. Сравнительный анализ проблемы судебного усмотрения в рамках правовых семей англо-американского и континентального права.
  18. § 2. Теоретические аспекты согласования законотворческой компетенции федерального центра и регионов. Особенности законотворческого процесса в субъектах РФ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -