<<
>>

Традиционные правовые архетипы российского правосознания в интерпретации отечественных консерваторов

Традиционная позитивистская установка на восприятие права как формальной системы правил не позволяет отдать должное внимание роли в [553] регуляции человеческого поведения правосознанию, в особенности иррациональным компонентам - архетипам, менталитету, установкам, мифам и т.п.

Как отмечают Э.В. Кузнецов и игумен Венеамин: «Внутренняя жизнь личности и тем более ее правовые оценки, эмоции, иллюзии с точки зрения господствующего правопонимания и насаждаемого всеобщего законопослушания представлялись чем-то второстепенным и малозначимым. В таких условиях происходит действительная деградация и разрушение правового сознания, его кризис. И заключается он не только в самой бессмысленности всей конструкции закостеневшего понятийного аппарата позитивистской теории права, но и в разрушении связи человеческого сознания с Бытием. Нам предстоит выработать критическое отношение к собственной интуиции, мнимой психологической самоочевидности, к исконному понятию справедливости. Следует осознать метафизическую значимость права»[554].

Наряду с функционированием консервативной правовой идеологии в качестве формального источника права, она оказывает непосредственное воздействие на волю и сознание субъектов права через интуитивный, нравственно-психологический механизм. В таком случае, воля субъекта права подчиняется не внешней писаной норме права, а добровольно следует интуитивно, совестно переживаемым принципам и ценностям. В таком интуитивном переживании правовой нормы, опирающейся на религиознонравственные убеждения, сочетается действие правовой доктрины в форме обычая и духовного, совестного акта человеческого духа.

К.С. Аксаков по этому поводу писал: «Закон нравственный, внутренний требует, прежде всего, чтобы человек был нравственный и чтобы поступок истекал, как свободное следствие его нравственного достоинства, без чего поступок теряет цену.

Закон формальный или внешний требует, чтобы поступок был нравственный по понятиям закона, вовсе не заботясь, нравственный ли сам человек, и откуда истекает его поступок. Его цель - устроить такой совершенный порядок вещей, чтобы душа оказалась не нужна человеку, чтобы и без нее люди поступали нравственно и были бы прекрасные люди... и общество бы благоденствовало. Внешняя правда требует внешней нравственности и употребляет внешние средства»[555].

О. Георгий Флоровский так охарактеризовал такой механизм регулирования поведения человека: «Если для человеческого поведения единственным и решающим регулятивом служит им воспринимаемая норма религиозного или нравственного закона, которая непосредственно внушает образ действования в каждом отдельном случае, - то сама собою отпадает юридическая регламентация жизни общеобязательными законами и постановлениями»[556].

Поскольку поведение человека определяется его внутренним, совестным переживанием высшей, религиозной нормы, постольку естественно, что охранители особое внимание обращали на роль традиции и старины как источников права. Старина закладывает в процессе воспитания личности в его душу стержневые нравственно-религиозные основы, формирующие его социальное поведение. Причем усвоенные в жизни ряда поколений принципы и ценности переходят в сферу бессознательную и тем самым безапелляционно принимаются душой человека как правильные, истинные начала его жизни. Совокупность подсознательных установок, стереотипов, ценностей, архетипов образуют менталитет народа, оказывающий серьезное влияние на поведение людей.

Традиционные правовые идеалы выступают архетипами - первообразами национального правосознания. Как убедительно доказал психолог К. Юнг в коллективном бессознательном общества заложены древние, неистребимые первоидеи, первосмыслы, передаваемые в ходе трансляции культурного опыта от одного поколения к другому. Такие архетипы сознания составляют необходимую часть духовности общества. В немалой степени такие первообразы служат основой для преемственности, сохраняя культурную идентичность народа в исторической перспективе, несмотря на революции, модернизации и другие резкие изменения в обществе.

Архетипы выступают сами по себе средством регуляции социального поведения, создают гарантию органического и стабильного общественного развития. Забвение национальных архетипов означает гибель национальной культуры, утрату собственной идентичности[557]. В своей диссертации Тюрин М.Г. так определяет правовые архетипы: «Архетипом национальной правовой культуры, или правовым архетипом, является воспроизводимый из поколения в поколение первичный правовой образ, возникающий под влиянием культов, верований, мифологии и религиозных ценностей, обусловливающий понимание правовых норм, юридически значимых поступков и отношений, задающий типизированный шаблон социально-правового взаимодействия. В нем

отражаются исторически сложившиеся, наиболее влиятельные и устойчивые структуры национального правосознания и коллективного нерефлексивного опыта, коллективных правовых представлений и стандартов поведения. Архетип является мотивационно-сюжетным стержнем формирования и развития национального стиля правового мышления»[558].

Подобно и иным архетипам, в случае с охранительной правовой доктриной России, независимо от признания консервативных правовых идеалов позитивным правом, в национальном правовом менталитете сохранятся правовые архетипы, определяющие индивидуальное и общественное поведение. Изучение тысячелетней традиции России позволяет утверждать о сохранении в российской ментальности целого ряда охранительных правовых архетипов. Жизненность и актуальность таких традиционных ценностей обнаруживают данные социологических опросов, статистика преступности, активность в защите своих субъективных прав российскими гражданами. Байниязов, обращающий внимание на необходимость осмысления российского правового менталитет, отмечает: «Духовно-культурологическое восприятие российской ментальности позволяет выявить специфические черты ее психологии. К ним можно отнести иррациональность, алогичность, импульсивность, внушаемость, наивную идеалистичность, стремление к справедливости, терпимость, а также тесную связь

593

с религиозными ценностями и др.» .

К традиционалистским правовым архетипам российского правосознания можно отнести:

- идеал правды-истины, справедливости;

- религиозность;

- соборность;

- добротолюбие;

- нестяжательство;

- совесть;

- милосердие;

- переживание права как долга, самоограничения;

- иррациональность (интуитивность) в переживании права;

- монархическое правосознание;

- национальная и религиозно-культурная терпимость;

- культурная и правовая восприимчивость к чужому опыту и культуре. Говоря о архетипах российской правовой культуры М.Г. Тюрин отмечает:

«К основным архетипам русской национальной правовой культуры, определившим развитие российской государственности и правовой системы, следует отнести: архетипы порядка, соборности, «Матери-Земли», «центра», «победы добра», «свой - чужой», «патриархальности», «симфонической личности», «героя». На различных уровнях архетипические структуры воспроизводят, в тех или иных формах и проявлениях, следующие основные элементы развития правовой культуры: модель социально-функционального отношения к частной собственности: целостность территории, ее физическое расширение и духовно-нравственное влияние как факт стабильности и развития российской государственности; симфоническое взаимодействие в системе [559] «личность - общество - государство» и модель государственно-правового служения (правообязанности и социального тягла): превалирования внутренней социально-правовой организации над внешним юридическим нормированием общественных отношений; тенденция к социально-политическому единению в форме государства; доминирование ценностно-рациональных правовых установок, эмоциональной предрасположенности к духовности; стремление к защите с помощью права ценности социальной справедливости»[560].

Для понимания роли и сущности права в российском правосознании необходимо учитывать традиционный архетип оценки права (закона) как средства разрешения социальных конфликтов, когда право выполняет свою охранительную функцию.

Российское правосознание видит в праве исключительно охранительный институт и с опаской относится к расширению сферы правового регулирования. За расширением правового регулирования просматривается увеличение активности государства и подмена традиционных регуляторов формально-юридическими средствами. Р.В. Насыров, отстаивающий приоритет охранительной функции права с точки зрения российского менталитета, указывает на языковые корни данного архетипы: «В слове «закон» раскрывается пространство юрисдикции государства - «за коном», т.е. за пределами действия норм отдельных самоуправляющихся корпораций (общин, ремесленных объединений, купеческих гильдий и т.д.). Общеиндоевропейский корень «кон» имеет значение «начало, ряд, порядок». Парадоксально, но в значении этого концепта имплицитно содержится представление о каком-то «беспорядке», как основании, поводе сделать ссылку на закон. Назначение закона не обеспечивать социальную гармонию, а лишь реагировать на явные проявления зла и создавать внешние условия для реализации добра»[561]. Российское правосознание стремится отдать должное праву как охранительному средству, не расширяя сферу его действия за счет сужения неформальных социальных регуляторов. Право не может заменить нравственность и не должно претендовать на такую замену, поскольку формализация и нормирование морали опасны и недопустимы.

Архетипы русского правового сознания срабатывают иррационально, спонтанно как озарение. В этом плане правовые архетипы не поддаются контролю и внешнему давлению. Правовые архетипы возрождаются, невзирая на их тотальную чистку, опошление, мифологизацию. Так, как только колониальный гнет Индии пал, практически сразу в стране было восстановлено обычное право и национальное правосудие. Аналогично и в России, после крушения СССР, в национальном сознании стали восстанавливаться православная вера, традиционные социальные и правовые институты - казачество, соборные идеалы, неформальное правосудие и т.п. Правовые архетипы России показывают их живучесть, высокую энергическую природу и потенциал в сохранении и развитии духовности и государственности.

Нередко, архетипы, не получая должного признания государством, содействия церкви и интеллигенции, могут принимать извращенные формы, даже криминального оттенка (корпоративная соборность в медицине, адвокатуре, прикрывающая факты непрофессионализма; тюремная субкультура; в конце концов, помощь в списывании на экзамене и т.п.).

Совестный, интуитивный механизм действия права обусловлен не знанием писаного права, а воспитанием, передачей традиции и божественным присутствием в душе человека[562]. В Новом Завете один из апостолов отмечал, что язычники, не зная завета, закона Бога, тем не менее, могут спастись, если живут в соответствии с духом Божественных заповедей, т.е. совестью. Ведь не случайно, что в большинстве правовых систем мира действует принцип «незнание закона не освобождает от ответственности». Данный принцип указывает на презумпцию знания права по его духу смыслу, на наличие в человеке закона совести, позволяющего не нарушать закон не в силу его знания, а в силу его присутствия в человеке. Г. Сковорода говорил: «Праведнику закон не положен, а беззаконным»[563]. Закон имеет смысл и значение для человека бессовестного, а не для живущего по совести. C другой стороны, закон охраняет от бессовестных людей всех других добросовестных членов общества.

Естественно, что в привычные методологические рамки исследования процесса действия права на основе государственного принуждения указанная интуитивная, совестная форма действия права не укладывается. Но, от признания или отрицания данного факта не зависит то обстоятельство, что в традиционных правовых культурах именно такой добровольный механизм действия правовых и иных социальных норм является доминирующим. Так, в китайской и японской культуре весьма редко споры рассматриваются судами, что обусловлено доминированием неформальных институтов и норм разрешения социальных конфликтов. Поэтому заслуживают особого изучения в юриспруденции вопросы психологического действия права, правовых идеалов, роли совести в правовом регулировании, и в каком-то смысле переосмысления психологической концепции права Л.И. Петражицкого, обратившего внимание на интуитивную природу права.

Превалирование нравственного закона (заповеди) и совести над формально-юридическим законом очень точно передал К.П. Победоносцев в «Московском сборнике». Обер-прокурор Святейшего Синода писал: «Закон - с одной стороны правило, с другой стороны - заповедь, и на этом понятии о заповеди утверждается нравственное сознание о законе. Основным типом закона остается десятисловие... Независимо от того, что зовется на новом языке санкцией, независимо от кары за нарушение, заповедь имеет ту силу, что она будит совесть в человеке, полагает свыше властное разделение между светом и тьмой, между правдой и неправдою. И вот где, - а не в материальной каре за нарушение, - основная, непререкаемая санкция закона - в том, что нарушение заповеди немедленно обличается в душе у нарушителя - его совестью. От кары материальной можно избегнуть, кара материальная может пасть иногда без меры, или свыше меры, на невинного, по несовершенству человеческого правосудия, - а от этой внутренней кары никто не избавлен»[564].

Раскрытие природы внутреннего, автономного регулирования поведения человека на основе совести позволит иначе посмотреть на проблему правового нигилизма. В действительности российский правовой менталитет отвергает не право, правду, нравственные абсолюты, а идею господства формализованных юридических правил, исходящих от государства. Правильнее было назвать такое отрицание доминирования закона юридическим нигилизмом. Но, за юридическим нигилизмом не кроется бесправия и анархии, так как регулятивные функции поведения человека выполняет его совесть, воспитанная в духе преклонения перед правдой - идеальным образом праведного и благочестивого поведения. Совершенно верно отмечают Э.В. Кузнецов и игумен Венеамин: «Если право отождествлять с законом, то в условиях тоталитарного государства правовой инфантилизм и нигилизм не следует рассматривать как некую деформацию и разрушение правосознания. Наоборот, невосприятие антиправовых законов свидетельствует как раз о сохранении правосознания, в основе которого лежит установка на справедливость, уважение естественных прав человека. Деформация правосознания, его разрушение начинаются именно с того момента, когда под влиянием порочной государственно-правовой практики в сознании людей закладывается привычка мириться с существующей несправедливостью. Правовой конформизм в такой ситуации выдается за «всеобщее уважение к праву», а уровень правосознания граждан определяется близостью (или отдаленностью) их правовой психологии к постулатам правовой идеологии»[565].

В результате отсутствие закона в переломные эпохи, или его несправедливость не влекут к беспорядкам по той причине, что охранительные нравственно-правовые представления удерживают человека от правонарушений, скатывания общества в хаос. Средствами регуляции в таком случае выступают не законы и сила принуждения, которые могут быть бессильны, а разделяемые обществом нравственные и религиозные ценности, действующие на уровне совести отдельных людей. В русской консервативной правовой мысли такой внутренний, совестный механизм действия права назывался «правда» (митрополит Иларион), «совесть» (К.П. Победоносцев), «интуитивное право» (Л.И. Петражицкий, Н.Н. Алексеев), «естественное право», «чувство правоты» (И.А. Ильин).

Правовым идеалом в отечественном традиционализме выступала не борьба за естественные права человека, а свободное, добровольное принятие человеком требований нравственно-правового характера. Приоритет консерваторами отдавался развитию духовности, правосознанию человека, которое в эпохи кризиса и дефективности положительного права, обеспечивает сохранение порядка, мира и справедливости в общественной жизни. В таких случаях непосредственным регулятором жизни становятся не предписания формального законодательства, а наполненное высшими абсолютами правосознание личности.

Совестное переживание права берет свое начало в православной концепции о целостном духе, едином сознании, сочетающем разум, волю и чувства. Православие, чтущее идеалом духовной жизни внутреннее духовное, сердечное деланье, правильность поступков связывает не с буквальным следованием канонам, законническим предписаниям, а с их обусловленностью совестным актом человека. Если европейский рационализм, в том числе католицизм, совершенство человеческих поступков определяли рациональным критерием - совпадением действия и религиозного, правового текста, то православная традиция справедливость поведения человека искала в его подчинении высшим, абсолютным началам, заложенным в сердце человека.

В таком контексте совестное действие права представляет собой не первенство эмоций или психологических фантазмов, а действие в едином, целостном виде всех внутренних сил человеческой души в целях поиска истинного решения в конкретной жизненной ситуации, далеко не всегда определяемой писаным правилом поведения. Открытие такой истины происходит вследствие душевного напряжения и работы как интуитивное прозрение - озарение, вспышка, обнаруживающая присутствие в человеке божественной правды.

Совесть как средство регуляции человеческого поведения не ограничивается лишь выбором правильного варианта внешнего поведения, но и оказывает мощное, энергическое воздействие на сознание человека. Открытие истины, прозрение правды - своего рода благодать, приобщение человека к тайне божественного замысла, приносящее духовное совершенство человеку. Однако, действие человека не по совести в правовой ситуации, может и не иметь внешних негативных последствий. В таком случае, человек с развитой совестью или с ее остатками будет переживать внутреннее духовное потрясение - муки, угрызения совести. Как справедливо отмечается психологами, православными мыслителями, медиками, муки совести могут привести к психологическим и физиологическим заболеваниям, расстройству здоровья и даже смерти. Такое самонаказание оказывается куда более серьезным, действенным, чем внешние государственные меры репрессии за совершенные правонарушения.

Современные исторические исследования архаических обществ подтверждают определяющее значение совести в регуляции человеческого поведения. Нарушение запретов, табу не только влекло общественное осуждение и меры наказания, но и оказывало более мощное воздействие на сознание человека, нередко приводя к болезням и смерти. Так, И.Л. Честнов, рассматривая вопрос о происхождении запрета инцеста, пишет: «Во всех известных примитивных обществах нарушение запрета половых связей внутри рода равноценно смерти. Нарушитель сам умирает или заболевает, по крайней мере.

Объяснить этот поразительный факт рациональным соображением о выгоде

600

половой связи «на стороне», конечно, невозможно» .

При этом важно то, что российские охранители, признавая совесть в качестве решающего фактора регулирования человеческого поведения, были далеки от двух крайностей: [566]

576

15.02.2010 г. №7. ст. 724.

- превращение права в мир субъективных идей и эмоций;

- отрицания права в принципе, т.е. правовой анархизм и нигилизм.

Сводя право к правосознанию, духовно-нравственной области человеческого сознания, консерваторы признают предопределенность

правосознания религиозными началами, вложенными в дух человека самим Богом. Такая объективность существования права как идеи восходит к христианской традиции. В одном из посланий апостол Павел говорил о естественном праве - законах Божиих, вписанных в сердца людей. Иными словами, правосознание человека, чувство правоты, правда, совесть проникнуты высшими, сверхчеловеческими религиозными идеалами, позволяющими в конкретных жизненных ситуациях отыскивать единые, правильные для всех людей юридические решения. C другой стороны, традиционалисты в соотношении правосознания и положительного права первенство отдавали правосознанию как творческой и сущностной основе права. Высшим этапом в развитии они считали тот, при котором люди достигают порядка за счет развитого, одухотворенного правосознания, а не с помощью обращения к закону и силе принуждения. И. А. Ильин, говоря о цели права как достижения нравственноправового самообязывания, по этому поводу писал: «Положительное право исполняет свое назначение тогда, когда простое осознание его правил слагает в душе человека мотив к его соблюдении, т.е. тогда, когда индивидуальный дух приемлет его в порядке самообязывания»601.

Развитое и крепкое правосознание и воспитанное чувство совести делают излишним внешний закон и создают такое положение, когда порядок в обществе достигаются путем автономного самоограничения человеком своего поведения. И, напротив, дефекты правосознания, слабая и глухая совесть вызывают к жизни положительное право для обуздания зла и преступлений, являющихся следствием духовного повреждения человеческого общества.

Совестный механизм действия права на первый взгляд не отличается от нравственной ответственности - действия внутреннего закона собственной совести при отступлении от этических предписаний. Принято считать, что именно для нравственности характерно автономное, внутреннее регулирование поведения человека через два уровня воздействия: внешний - стыд (общественное осуждение) и внутренний (совесть). Для права же характерна лишь внешняя сторона действия - государственное принуждение. Для отечественных консерваторов очевидно, что право также как мораль имеет внутренний, совестный аспект. C одной стороны, нравственность и право тем самым сливаются в единый регулятор общественного поведения. C другой стороны, право и нравственность несут в себя различные, хотя и неразделимые ценности. Право служит справедливости, а нравственность - добру, а вместе они стремятся к нравственному совершенству личности - свободному принятию истины и братской жизни в соборной общине людей.

По мнению большинства русских охранителей, совестное переживание права оказывается более глубоким, мощным и даже можно сказать более эффективным. Поступок человека в противоречии с правом, несмотря на наличие государственного принуждения, сам по себе вызывает совестный акт. Причем борьба с собственной совестью может быть более личностна важна и остра, чем претерпевание мер юридической ответственности. Так, Ф.М. Достоевский в своей повести «Честный вор» показал, что отказ от правосудия, применения мер ответственности не влияет на духовные и нравственные страдания, которые переживает правонарушитель. В повести писателя вор и пьяница Емеля, украв вещь у своего кормителя, оказывается честным, поскольку его не оставляют муки совести. В произведении показано, какие невыносимые страдания переживал вор после кражи - плач, отказ от пищи, болезнь и, в конце концов, смерть. Причем, герой произведения - потерпевший, зная о том, кто совершил преступление, не прибег к полицейским и судебным процедурам, а подверг правонарушителя более серьезной каре - угрызениям совести.

Традиционная для России концепция превосходства совести, правды над законом позволяет по-иному взглянуть на роль формального закона и нравственного воспитания. Для консерваторов было очевидно, что одним лишь законом, пусть и необходимым и юридически отточенным, проблему преступности не решить. Закон сам следствие слабости души людей, но и не средство исправления душ. Душа, совесть, правосознание нуждаются не в законе, а в нравственном взращивании и очищении. Только действенное правовое воспитание с опорой на нравственные и религиозные ценности может быть фактором снижения преступности, а потом и минимизации положительных установлений. Волюнтаризм законодателя и правовой романтизм всячески отрицался консерваторами как ошибка рационалистического сознания.

Консервативных мыслителей России нельзя считать сторонниками юридического нигилизма, поскольку в действительности ими признавалась ценность закона в воспитании правосознания личности и искоренении зла в общественной жизни. Поэтому не случайно, что, зачастую, консерваторы - сторонники твердого правопорядка и законности. Но, охранители не превращали закон в фетиш, объект поклонения и идеализации. В положительном праве они видели неизбежную, но низшую ступень в достижении нравственного совершенства. Принятие закона - есть его преодоление, поскольку отныне человек живет не по формальным правилам, а по совести, на основе автономного закона собственного сердца, для которого внешний закон утрачивает значение. Но те люди, которые еще не достигли свободного принятия закона, так и останутся в его тесных пределах, пока их духовный мир не воспитает в себе чувство правды, идею праву как справедливости и волю к достижению права в жизни.

В.В. Сорокин справедливо замечает о роли правды как нравственного, духовного регулятора поведения человека в российской правовой традиции: «Древнерусские мыслители все политические действия рассматривали с позиции присутствия в них Правды. Правда - отражение свободы русского народа от формальных ограничений и законнических предписаний, его стремление жить праведно на основе традиции и нравственных принципов, полагаясь на знание Божественных заповедей... На этой основе правовое регулирование - это воздействие на дух, душу и поведение человека на основе Правды... Если в выражении «жить по Правде» слово «Правда» заменить словом «совесть», то

смысл не изменится. Таким образом, нравственным центром всех законов и моральных установлении Руси оказывается совесть» .

Упомянутая выше эпоха Смутного Времени показала высокий уровень правовой культуры, нравственных устоев русского общества. Стремление к порядку, водворению правды, сохранению к неприкосновенности веры охватили русскую провинцию, и под руководством нижегородского ополчения Минина и Пожарского Россия была освобождена от польского войска и угрозы потери русской самостоятельности. В условиях бессилия власти и закона в течение почти 15 лет, Россия устояла и возвратила мир и порядок на основе единства охранительных идеалов правды и самодержавия, жертвы русского духа ради восстановления старинных московских порядков. Смута, сопровождавшаяся смятением ценностей и падением власти, силы законов, не смогла устоять перед твердостью, крепостью народных убеждений и верований. Смута показала всею слабость и ограниченность русских законов, но и доказала силу нравственной совести в русских людях, не впавших во зло и беспорядок в отсутствие закона.

Наряду с охранительным потенциалом русская правовая ментальность несет в себе богатый нравственный потенциал сверхнормативного, жертвенного поведения людей. Закон определяет минимальные, усредненный формы человеческого поведения по принципу минимального вреда и добра, а русская духовная традиция основана на стремлении к жертвенному, христианскому служению другим людям. Так, М.В. Шахматов убедительно на основе изучения древнерусских произведений доказывает существование в русской культуре православного идеала князя-подвигоположника, жертвующего своей жизнью, здоровьем, материальным благополучием ради спасения русского общества,

603

водворение правды в русской жизни .

Поэтому не случайно, что формальный закон ассоциировался в русской охранительной правовой мысли с душными, стеснительными узами. [567] [568]

Жертвенность, сострадательность не могут сдерживаться минимальными юридическими требованиями.

Славянофил И.С. Аксаков в стихотворении «К моим друзьям» писал о засилье и бездушности законов в бюрократической России:

Среды бездушной, где закон —

Орудье лжи, где воздух смраден И весь неправдой напоен.

C другой стороны, примат религиозно-нравственной правды влек за собой проникновение моральных принципов в позитивное право. Сам закон стал восприниматься как средство нравственного воспитания личности. Исследователь русской правовой мысли В.А. Томсинов относительно юридических взглядов Екатерины II отмечает: «На Руси во все времена видели в законе выражение совести или, как говаривали в древности - правды. Екатерина II вполне усвоила этот традиционный русский взгляд на закон. Законодательство западноевропейских стран, в котором все подробно, до мельчайших деталей регламентировалось, вызывало у нее отрицательные чувства. В представлении Екатерины II закон - это не только способ регламентации поведения людей, не только кара, но и милость, средство воспитания в душах подданных добрых качеств. В ст. 12 «Венарал-Е[рокурорского наказа при Комиссии о составлении проэкта нового Уложения, по которому и Маршалу поступать» Екатерина писала: «Одним словом, вся наука Законов состоит в обращении людей к добру, в препятствовании и уменьшении зла и в отвращении той беспечности, коя

604

последует во всем правительстве от привычки и нерадения» .

Е[оэтому духовно добродетельные люди отвергают какое-либо значение закона в своей жизни, не видят в нем абсолютной ценности. Закон создан для духовно слабых людей, не способных жить по нравственным заветам добра и справедливости. Этих людей закон удерживает от совершения зла другим членам общества. Вследствие чего традиционалисты отводят внешней правде роль борьбы со злом безнравственных людей, но не самодовлеющего принципа [569] общественной жизни. Справедливо в таком контексте мнение Р.В. Насырова о том, что доминирующей функцией права является охранительная функция -

605

охрана нравственного порядка от нарушении и зла .

Именно в этом смысле можно признать соответствующим русской традиции права возрождение в XIX и конце XX вв. суда присяжных, ранее известного как суда с участием послухов или целовальников в Московском государстве. К тому же суд присяжных находит поддержку в традиционной для русского мировоззрения идее оценки поступков человека по совести, нравственному убеждению, а не основании формального юридического акта, что и показали «незаконные», но совестные решения дел Веры Засулич, еврея Бейлиса и многих других.

В деле В. Засулич адвокат П.А. Александров в своей защитной речи оправдывал «юридическое» преступление с нравственных позиций: «Что был для нее Боголюбов? - спрашивал он. - Он не был для нее родственником, другом, он не был даже ее знакомым, она никогда не видела и не знала его. Но разве для того, чтобы возмутиться видом нравственно раздавленного человека, чтобы прийти в негодование от позорного глумления над беззащитным, нужно быть сестрой, женой, любовницей?»[570] [571]. Покушение на Ф.Ф. Трепова хотя и самоуправство, но с нравственной стороны - восстановление справедливости, акт осуждения несправедливого наказания арестанта Боголюбова, не снявшего шапку перед градоначальником.

Следование в процессе правоприменения совести, внутреннему правовому чувству в русской духовной традиции обусловливает решение юридического дела не только с опорой на справедливость, идею воздания, возмездия, но и милость к человеку. Поэтому не случайно, что нередко в российском юридическом процессе, особенно в суде присяжных, воздаяние уступало место милосердию, прощению преступника (дело Веры Засулич, дело о хищении чайника батюшкой и др.).

C другой стороны, консервативная правовая идеология России как в XIX в., так и на рубеже XX - XXI вв. критически относится к использованию в суде присяжных этических и логических уловок адвокатов, которые приводят к проявлению присяжными милосердия там, где необходима справедливость и даже суровость в наказании. Тот же случай с делом Веры Засулич показал, что большинство охранителей были поражены вердиктом суда присяжных и считали его политизированным. Не случайно, что и до революции, и в 2000-е гг. были сокращены полномочия судов присяжных по политических преступлениям.

Поэтому вместо суда присяжных консерваторы предлагали ввести суд совести, который бы разрешал дела не на основании формальных норм, а с учетом представлений о справедливости и совести. Как совершенно верно заметил А.С. Карцов: «Далеко не все значимые для правоприменителя (присяжного заседателя, коронного судьи) морально-этические побуждения признавали достойными перевешивать предписания закона, но лишь те, которые предоставляли традиционным ценностям лучшую в сравнении с позитивной нормой защиту. Именно об этом вели речь консерваторы, противопоставляя законность «душевную» законности «формальной», порицая юридический формализм, убивающий «сердечное согласие», и утверждая, что в суде «не должно быть формализма, но должно быть сердечное отношение» и т.д. Однако «совести, торжествующей в суде присяжных, в которых консерваторы все чаще видели проводников «антигосударственных» тенденций, в таких достоинствах отказывалось. В этой связи они настаивали на учреждении суда «совестного», разрешающего дела, в отличие от «формального» суда, не по норме закона, а по

607

совести, в соответствии с представлениями о справедливости» .

В консервативной правовой традиции России характерной идеей было сочетание справедливости и милосердия, поиск между ними гармонии, иначе они могут превратятся в свои антиподы. Так, русский мыслитель XVI в. Федор Карпов отмечает, что правда как действие справедливых законов должна сочетаться с [572] милосердием к оступившимся людям. Но, и милость должна быть справедлива, иначе дает возможность для развития порока и греха: «все делается правдой, и милостью, и истиной. Из-за милости ведь предводитель и князь подданными весьма любим, а из-за истины его боятся. Ибо милость без правды есть малодушество, а правда без милости есть мучительство, и оба они разрушают царство и всякое общежитие. Но милость, правдой поддерживаемая, а правда, милостью укрощаемая, сохраняют царю царство на многие дни».

Милосердие, превосходящее справедливость как воздание, создает условия для прощения, раскаяния, духовного перерождения правонарушителя. Милость неравнозначна мягкости, слабости, напротив, показывает силу духа человека - умение прощать и давать надежду на раскаяние и совершенствование человеческой природы. Милосердие в судебной практике восходит к христианской идее всепрощения и соборности. Преступный акт в концепции соборности - есть не только разрушение соборной связи, но и общая для всех людей беда. Принцип «все за всех виноваты» требует не просто наказания за преступление, но и общие, солидарные усилия общества по духовному воспитанию оступившегося и возврату его в общество.

Одной из форм признания автономного, совестного действия права в истории русского права можно признать существование на рубеже XVIII - XIX вв. совестных судов. Совестные суды были введены 7 ноября 1775 г. «Учреждениями для управления губерний». Совестным судам поручалось рассмотрение тех уголовных дел, в которых преступление было результатом стечения обстоятельств или совершенных несовершеннолетними, безумцами. В гражданских спорах совестный суд мог использоваться в целях примирения сторон. В качестве особой функции совестных судам поручалось контролировать случаи помещения в заключение невиновных лиц. В и. 397 главы 25 Учреждения управления губерниями были предусмотрены помимо закона нравственные принципы судебного разбирательства:

- человеколюбие;

- почтение к особе ближнего, как человеку;

- отвращение от угнетения или притеснения человечества, и для совестный суд никогда судьбы ничьей да не отяготит, но вверяется оному совестный разбор и осторожное и милосердное окончание дел ему порученных.

Таким образом, на совестный суд возлагалось разрешение дела по совести и милосердию - внутреннего чувства правды по отношению к подсудимому или сторонам гражданского процесса.

В гражданском споре совестный суд должен был выполнять функции, аналогичные роли мирового суда - примирения истца и ответчика - внесение мира как умиротворенности, прекращения конфликта между людьми. В отличие от государственного суда, как правило, определяющего одну сторону в качестве правой, не снимая сам конфликт, совестный суд должен был примирить стороны, даже если отступал от формальной справедливости. В Учреждении для управления губерний в обязанности совестного суда по гражданским делам вменялось: 1) доставить обеим сторонам законную, честную и безтяжебную жизнь; 2) злобы, распри, ссоры прекратить; 3) доставить каждому ему принадлежащее; 4) облегчить судебные места примирениям тяжущихся сторон[573].

После судебных реформ Александра II, религиозно-нравственные идеалы находили применение в деятельности трех судебных учреждений:

- судов присяжных, что подтверждается рядом оправдательных приговоров, основанных на милосердии, нежели справедливости;

- мировой юстиции, в задачи которой входило примирение стороны;

- крестьянских волостных судов, которые применяли обычное право, являвшееся формой народного воззрения на право, закреплением совести.

В советскую эпоху подобие совестных судов имели товарищеские суды (суды коллективов на предприятиях и в селах) и суды чести в системе МВД и военном ведомстве. В современную эпоху начала интуитивного, совестного права могут воплощаться через такие формализованные институты как:

- суд присяжных (в том числе, в виде наличия снисхождения к подсудимому);

- мировой суд при переносе акцента на функцию примирения с существующей задач обеспечения доступности правосудия и разгрузки судов общей юрисдикции;

- третейские суды;

- институт медиации как альтернативного разрешения споров;

- аналогия права в ситуациях пробелов в законе в рамках частного права как поиск духа, смысла права, т.е. первоосновы права - нравственной справедливости, совести, милосердия, добра и мира;

- оценка доказательств на основании правосознания судьи;

- вынесение приговора по уголовному делу на основании справедливости;

- институт помилования осужденных Президентом РФ;

- институт прекращение уголовного преследования в связи с деятельным раскаянием, примирением с потерпевшим;

- институт условно-досрочного освобождения при раскаянии осужденного.

Принцип доброй совести прямо предусмотрен в качестве нормативного

критерия для разрешения юридических споров в ситуации пробела в гражданском законодательстве. Правда, трактовка доброй совести специалистами в гражданском праве ограничивается тем, что субъекты права должны при осуществлении гражданских прав и обязанностей вести себя таким образом, чтобы не причинять вред законным интересам других лиц. В то время как добрая совесть включает в себя не только разумное, но и жертвенное, бескорыстное поведение, прощение, милосердие.

Добросовестность признается одним из профессиональных этических качеств ряда юридических профессий, а также государственных служащих. Так, в Кодексе профессиональной этики адвоката, принятом 31 января 2003 г. на первом Всероссийском съезде адвокатов, в статье 8 устанавливается: «При осуществлении профессиональной деятельности адвокат честно, разумно, добросовестно, квалифицированно, принципиально и своевременно исполняет обязанности...»[574]. Аналогично в Общих принципах служебного поведения государственных служащих говорится, что «государственные служащие, сознавая ответственность перед государством, обществом и гражданином призваны исполнять должностные обязанности добросовестно... »[575].

К сожалению, приходится констатировать, что добросовестность не определена как качество, необходимое в деятельности судей. В целом Кодекс судейской этики, принятый Всероссийским съездом судей 2 декабря 2004 г., весьма лаконичен и практически не содержит четких нравственных принципов судебной профессии, что оставляет свободу для безнравственной деятельности судей[576]. Несомненно, в этой части Кодекс судейской этики нуждается в совершенствовании путем включения в него пункта о том, что судьи при исполнении своих обязанностей и во внеслужебной деятельности должны быть добросовестны.

В Кодексе профессиональной этики сотрудника органов внутренних дел Российской Федерации прямо предусматривается подчинение сотрудников ОВД этическим императивам и совести. В статье 3 говорится, что за нарушение профессионально-этических принципов и норм, установленных Кодексом, сотрудник несет моральную ответственность перед обществом, служебным коллективом и совестью. Среди этических принципов служебной деятельности указаны гуманизм, гражданственность, патриотизм, объективность, коллективизм, товарищество, толерантность и др. Этический проступок, ставший основой правонарушения или дисциплинарного поступка влечет за собой дисциплинарную ответственность сотрудника органов внутренних дел. Вопрос о нарушении этических норм рассматривается на собраниях сослуживцев или комиссий по служебной дисциплине и профессиональной этике[577].

Важно то, что нарушение кодекса профессиональной этики, в том числе начала добросовестности, позволяет инициировать процедуру применения мер дисциплинарной ответственности в отношении нарушителей, вплоть до отставки. Таким образом, несомненно, что совесть, добросовестность является мощным фактором правообразования и правореализации, обеспечивая законность и справедливость правового регулирования общественных отношений.

Таким образом, вплоть до 1917 г. консервативная правовая мысль действовала в России по двум каналам:

- в форме официального законодательства Российской Империи, которое следовало русскому традиционному правопониманию, несмотря на отдельные отступления в условиях модернизации;

- в форме народного правосознания, прежде всего, русского крестьянства, хранившего консервативные идеалы и архетипы самодержавия - святого служения и права-правды, действующего через особые институты -общинные суды, суды совести, крестьянские суды, мировые суды и т.д.

После революционных событий 1917 г. и насаждения идеологии большевизма официально консервативная правовая концепция была отвергнута и перестала фигурировать в позитивном праве России. Тем не менее, традиционалистская правовая мысль продолжала свое существование, несмотря на преследования и репрессии государства, в национальном правосознании. Целый ряд работ историков-правоведов подтверждает тот факт, что крестьянство и отчасти рабочий класс в России придерживались консервативных правовых устоев в своей жизни. По сути дела, консервативная правовая идеология сконцентрировалась на уровне интуитивного народного правосознания, когда часть интеллигенции восприняла чуждую марксистскую идеологию, а другая часть или была уничтожена (Флоренский.) или была вынуждена эмигрировать (евразийцы, И.А. Ильин, И.Л. Солоневич, позднее А.И. Солженицын). Так, А.П. и

О.Ю. Ельчаниновы, анализируя крестьянское правосознание в советский период как форму правового нигилизма, приходят к закономерному выводу о сохранении в крестьянстве традиционных правовых представлений: «нужно говорить о такой особенной черте русской ментальности, как преобладание морального сознания (моральных представлений) над правовым и политическим. Короче говоря, любой акт власти оценивается социумом с точки зрения его морали, справедливости»[578].

Вместе с тем, советская идеология, очевидно отступившая от догматов марксизма, во многом стала опираться на русские национальные культурные и правовые традиции. Особенно, роль консерватизма возросла во время Великой Отечественной Войны, когда руководство страны стало открыто признавать традиционалистские ценности. Первоначально, было позволено Русской Православной Церкви совершать таинства, а позднее было возрождено патриаршество. Более того, советская партийная элита намеревалась провести Вселенский Собор в Москве, но этого все-таки не произошло. В политической жизни стали широко использоваться консервативные символы для обеспечения лояльности и авторитета власти - символ патриархального отца-батюшки И.В. Сталина (отца народов), власти-подвига, сослужения общества и государства. Советская идеология немало восприняла из охранительных идеалов - идея помощи славянским народом в виде СЭВ и извращенной идеи спасения всего человечества по социалистическим проектам. Характерно, что Моральный кодекс строителя коммунизма воспроизводил ценности христианства, прежде всего, десять заповедей Ветхого Завета.

Более наглядна роль традиционных средств социального регулирования в России проявляется при анализе преступности в России до эпохи модернизации России в ходе реформ Александра II, прежде всего, первых попыток разрушения традиционной крестьянской общины. Системе социального регулирования традиционной России удавалось обеспечить общественный порядок и низкий уровень преступности, тогда как модернизация и реформы в России повлекли за собой быстрый рост преступности, когда традиционные механизмы социального регулирования стали терять свое значение в силу доминирования государственного закона.

Историк Б.Н. Миронов отмечает: «В стабильном, традиционном обществе, в котором население привязано к месту жительства и своим общинам, мало развита городская жизнь, существует строгий социальный контроль, социальная структура иерархизирована, вертикальная социальная мобильность низка, общинные связи сильно развиты и общественные цели преобладают над личными, обычно наблюдается низкая преступность. Наоборот, для индустриального и урбанизированных обществ, в которых население социально и географически подвижно, доминируют общественные связи, сильно развит индивидуализм, личный успех является важнейшим в системе ценностей, население располагает большей свободой и инициативой, характерна более значительная преступность. Но особенно высокого уровня преступность достигает в обществах, испытывающих серьезные изменения в культурных, социальных и политических ориентациях, в которых трансформируется господствовавшая прежде система ценностей, где значительное число людей являются маргиналами»[579].

Приверженность современного российского правосознания охранительным правовым идеалам все чаще подтверждается научными исследованиями, данными социологических опросов. Так, исследователь сущности и эволюции российского правосознания Т.И. Демченко, говоря о конфликтности официального правосознания, ориентирующегося на либеральные западные правовые ценности, и народного правосознания, остающегося верным традиционным правовым идеалам, пишет: «Чтобы не произошла утрата национальной государственности и российской идентичности, олицетворением которой является правовое сознание, российская государственность непременно должна перейти в другую фазу, основанную на признании единства и равновеликой значимости прогрессистских и охранительных идеи. В фазу сохранения измененного в государственноправовой жизни и самой этой жизни, без которого (сохранения) теряется смысл любого изменения. В фазу государственной организованности, устойчивости и стабильности»[580]. Причем, ученый приходит к выводу о том, что для российского правосознания характерен консервативный инстинкт, подсознательное стремление к сохранению, сбережению национальной культуры и государственности, порядку и стабильности.

Данные социологических опросов в России последних 20 лет в целом подтверждают господство традиционных установок и ценностей:

- приоритет стабильности над свободой (в 2014 г. по опросу ФОМ 76 % опрошенных отдали предпочтение стабильности над свободой)[581];

- ценности справедливости (опросы различных социологических фондов постоянно демонстрируют высокую потребность россиян в справедливости, причем большая часть россиян считает устройство современной России несправедливым - около 70-80 %)[582];

- милосердие и благотворительность;

- соборность;

- сильное государство (держава) (последние опросы 2014 г. показывают, что 2/3 россиян хотели бы видеть в России сильное, державное государство)[583].

Таким образом, действие консервативной правовой идеологии в российском праве проявляется в следующих ипостасях:

1. В форме правового обычая, отражающего консервативное мировоззрение российского общества, прямо или молчаливо признаваемого государственной властью;

2. В официальном признании охранительных правовых взглядов в нормативно-правовых актах (Русская Правда, Судные Грамоты, Судебники, Стоглав, Соборное Уложение, Основные законы Российской Империи, Манифесты, высочайшие Указы Императора, Концепциях, Стратегиях, Программах современной Российской Федерации).

3. В применении традиционных юридических начал в юридической, в том числе судебной практике (обычаев, поговорок, концепций консервативных мыслителей и юристов) - в форме общепринятых консервативных правовых идей, так и авторитетных мнений консервативной части общества - экспертное право;

4. Интуитивном, совестном механизме реализации охранительных правовых представлений, вытекающих из народных традиций и религиозных воззрений (образы, ценности, эмоции, интуитивные прозрения юридического характера).

4.4.

<< | >>
Источник: Васильев Антон Александрович. Консервативная правовая идеология России: сущность и формы проявления. Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук. Екатеринбург 2015. 2015

Еще по теме Традиционные правовые архетипы российского правосознания в интерпретации отечественных консерваторов:

  1. Содержание
  2. Сущность и основные течения консервативной правовой идеологии России
  3. Традиционные правовые архетипы российского правосознания в интерпретации отечественных консерваторов
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -