<<
>>

§ 1. К.Н. Леонтьев и идея русской империи.

Действительная история всей русской культуры во многом история потерь и попыток вернуть утерянное. К этому «утерянному», но сегодня вновь обретенному, несомненно относится и жизнь и судьба не узнанного гения Константина Николаевича Леонтьева - философа, славянофила, автора интереснейших идей.

К.Н. Леонтьев родился 12 (25) ноября 1831 года в семье небогатого помещика в имении Кудиново Калужской губернии, недалеко от Оптиной Пустыни. После окончания Ришельевского лицея в Ярославле он поступает в Московский университет на медицинский факультет. Страстно желая участвовать в Крымской - кампании 1853 года, он досрочно добивается звания военного лекаря и уезжает на фронт. После Крымской кампании Константин Леонтьев несколько лет работает сельским и домашним врачом в одном из имений Нижегородской губернии. В дальнейшем он становится чиновником Азиатского департамента Министерства иностранных дел, в качестве российского консула отправляется в Турцию. Десятилетие (1863 - 1873), проведенное Леонтьевым в Турции, было решающим в формировании его взглядов на Россию, на ее место в мировом сообществе.

Сперва К. Леонтьев был секретарем при русском консульстве на острове Крит, но летом 1864 г. вынужден был покинуть остров из-за ссоры с французским консулом. На оскорбительный отзыв о России консула Дерше Леонтьев ответил ударом хлыста. Поступок явно не дипломатический, но достаточно хорошо характеризующий его как человека и гражданина.

Находясь в должности консула в Салониках, Леонтьев летом 1871 году внезапно тяжко заболел. За спасением он обратился к Боїу, твердо решив, что пострижется в монахи, если останется в живых. Обещание свое он постарался выполнить сразу же по выздоровлению, и, уйдя с консульской должности, поселился на Афоне.

Целый год провел он среди монахов Пантелеймонова монастыря, но добиться пострижения не смог.

Вернувшись в Россию в 1873 году, Константин Леонтьев поселяется в своем имении Кудиново.

Однако, его деревенское уединение продолжается недолго. Он, начавший свою литературную деятельность еще до Балкан, с головой погружается в острую политическую борьбу вокруг «балканского вопроса», пишет статьи, очерки о южных славянах, о греках и турках. Передовые статьи в газете «Варшавский дневник», написанное в 1880 году, составляют важную часть публицистического наследия Леонтьева. В них с заостренной полемичностью он высказался по злободневным вопросам русской жизни, обнародовал многие из самого сокровенного.

Именно передовые статьи «Варшавского дневника были отнесены к «голосу крайней», а их автор был причислен к «охранителям» и «проповедниками палки». Полемика вокруг взглядов К. Леонтьева разгоралась все ярче, но жизненная и творческая дорога самого публициста подходила уже к концу. В1887 году он окончательно выходит в отставку и поселяется отшельником в Оптиной Пустыни.

23 августа 1891 года К.Н Леонтьева наконец-то добился того, чего добивался целых два десятилетия. В Предтечевом скиту Оптиной Пустыни он принял тайный постриг под именем Климента. Благословивший его на это старец Амвросский поставил, однако, условие: покинуть навсегда Оптину Пустынь, переселившись в Троице - Сергееву Лавру. Через 2,5 месяца, 12 ноября 1891 года, Константин Леонтьев скончался в Троице - Сергеевой лавре в возрасте 60 лет.

В 1871 году в культурном мире России происходит событие, которое не сразу было оценено общественностью (вернее оценено, но более в негативном плане). В свет вышла книга выдающегося русского ученого социолога, идеолога почвенничества - Н.Я. Данилевского - «Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Романо- Германскому».

Идеи Данилевского оказали существенное влияние на - Константина Николаевича Леонтьева. Как он сам проясняет один из этапов становления своего мировоззрения в 1870 г., т.е. поры литературной зрелости и кануна духовного переворота, в работе «Восток, Россия и славянство»: «Я находился под влиянием книги Данилевского «Россия и Европа».

C учением Хомякова и И.С. Аксакова я был уже давно знаком в общих чертах, и оно «говорило», так сказать сильно моему русскому сердцу. Но я отчасти видел, отчасти только чувствовал в нем что-то такое, что внушало недоверие. Оно казалось мне и тогда уже слишком эгалитарно-либеральным для того, чтобы достаточно отделять нас (русских) от новейшего Запада».

Являвшаяся одной из ключевых проблем философии К. Леонтьева тема прогресса, и связанного с ним судеб культуры, занимала все его зрелые годы. Даже в пору его нравственно-религиозного кризиса, т.е. в 1871 г., он впервые отчетливо обдумывал гипотезу триединого процесса и вторичного упрощения - едва ли не сердцевину своей философии истории, которая проистекает из учения Данилевского, где отношение к прогрессу играет ключевую роль.

Буржуазность и утилитаризм отпугивали К. Леонтьева всюду, где бы они не проявлялись, на Востоке или на Западе. Таким образом можно выделить один из ключевых вопросов леонтьевского мировоззрения - Какого прогресса следует презирать и страшиться?

Эгалитарный прогресс - словосочетание, сотни раз повторяемое К. Леонтьевым, - это прогресс уравнительный, смешивающий многоцветие жизни в монотонности, однообразии, усредненности существования, вкусов, потребностей. Здесь прорисовывается прообраз как капиталистического, так и социалистического путей развития культур, породивших в частности феномены так называемой массовой культуры, по сути своей - антикультуры, кассетной, стандартизованной культуры. По словам Н.А. Бердяева - он задолго до Шпенглера понял роковой переход «культуры» в «цивилизацию» .[25]

Леонтьев многое принял из учения Данилевского и прежде всего, его концепцию о культурно-исторических типах. Но он не повторяет и не продолжает это учение, а лишь перенимает его общий историософский дух - отрицание прямолинейности развития исторического процесса и концентрацию внимания на отдельных пространственно-временным образом локализованных социальных организмах.

В отличии от Данилевского Леонтьев, в первую очередь, интересуется не культурно-историческими типами, а государственными образованиями.

Соглашаясь в принципе со ступенчатым характером развития социальных организмов, который обосновал Данилевский по отношению к культурноисторическим типам, Леонтьев предлагает следующие этапы исторического движения государств: 1) первичной простоты; 2) цветущей сложности; 3) вторичного смесительного упрощения, Высшей точкой развития общества по его мнению, является второй этап - «высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством»,[26] [27] «деспотизмом внутренней идеи, не дающей материи разбегаться», связывающей ее некоторой формой. Движение от второй стадии к третьей напротив не есть развитие, а упрощение, развал формы, исчезновение внутренней идеи, беспорядочное смешение элементов и, наконец, гибель государственного организма. Если «развитие государства сопровождается постоянно выяснением, обособлением свойственной ему формы», то «падение выражается расстройством этой формы, большой общностью с окружающим».

Этот тезис своей историософии - противостояние эгалитарному прогрессу, К. Леонтьев переносит и на рассмотрение государственного развития России. Данному вопросу посвящена главная книга Леонтьева, «Византизм и славянство», которую смело можно поставить в ряд с самыми выдающимися творениями русской общественной мысли.

Здесь мы подошли к Леонтьевскому пониманию национальной политики и государственного устройства. Его позиция коренным образом отличается от «славянофилов», ратующих за всеславянское единство.

Как утверждал Константин Николаевич, «я не самих славян люблю во всяком виде и во что бы то ни стало; я люблю в них все то, что считаю славянским; я люблю в славянах то, что их отличает, отделяет, обособляет от Запада. Люблю православие; люблю патриархальный быт простых болгар и сербов; их пляски, песни и одежду...»[28]

Естественно, что Леонтьев отдает предпочтение империи, суть которой в государственном единстве разноплеменных народов.

Построение государственности на основе племенного единства он считает первым шагом к началу культурной деградации. Более того, обособление государственности по племенам и нациям он считал неизбежной подготовкой к космополитическому государству, где разжигается лишь низшее чувство крови при все- уравнивающей безликости культуры. Сила Византии по его мнению состояла в том, что отсутствовало у нее племенное начало, поскольку все племена растворились, слились в одной идее, в православии. К. Леонтьев прозревал в племенной политике возможность будущих фашистских диктатур, намечая этапы движения к ним: «Чистое племя, централизация, эгалитаризм, консти-

туция ... усиление индустрии и торговли, и в отпор этому - усиление, объединение анархических элементов; наконец, милитаризм».[29] Общественный исторический опыт уже показал последствия проведения в жизнь и идеи «чистых рас», и попытки уравнять всех и вся при фактическом расслоении, и словесно лучшие конституции, но продолжением всех этих этапов становится анархия, за которой следует ожидать новый виток милитаризма - это уже предупреждение сегодняшним дням, когда племенная общность подчас становится единственной почвой для попыток обособления. Леонтьев отмечал, что «Любить племя за племя - натяжка и ложь ... Идея национальностей чисто племенных в том виде, в каком она является в XIX веке, есть идея, в сущности, вполне космополитическая, антигосударственная, противорелигиоз- ная, имеющая в себе много разрушительной силы и ничего созидающего, наций культурой не обособляющая ...».[30]

Вот здесь и лежит водораздел между леонтьевским прославлением нации, в том числе российской, и национализмом примитивным, уповающим на отыскание единственно племенного родства. Преданность национальной культуре, жизнь в этой культуре - вот подлинность национального самовыражения, а вовсе не чистота крови.

Поэтому вполне понятно, что ему претит общественной настрой того времени, ратующий за единение славян, освобождение их от Австрийского и Турецкого ига, создания единого всеславянского государства.

«Образование одного сплошного и всеславянского государства было бы началом падения царства русского. Слияние славян в одно государство было бы кануном разложения России. «Русское море» иссякло бы от слияния в нем «славянских ручьев» ... Россия не была и не будет чисто славянскою державой. Чисто славянское содержание слишком бедно для ее всемирного духа...».[31]

Предполагая, что за жаждой независимости и образования собственных суверенных государств у южных и западных славян не просматривается никакого серьезного и глубокого содержания, они неспособные по его мнению к построению собственной «государственности», в смысле

«5 Q

«самобытного, глубокого стоя политических учреждений». Получив независимость, славяне, после своего освобождения скопируют наиболее модные, а главное наиболее примитивные, простые эгалитарно-либеральные образцы Запада. Россия же, если будет руководствоваться идеей панславизма и вступит в близкий союз с освободившимися славянскими государствами, подвергнется новой мощной волне европеизации.

Размышляя над этим, Леонтьев делает вполне естественный в своем учении вывод - политика России должна быть направлена на сохранение государственности Австрийской и Турецкой империй, которые для нее являются меньшим злом, нежели национальная самостоятельность «братьев- славян». «При образовании того оборонительного союза государств, о котором я говорил, непременно выработается у юго-западных славян такая мысль, что крайнее государственное всеславянство может быть куплено только ослаблением русского единого государства, причем племена, более нас молодые должны занять первенствующее место не только благодаря своей молодой нетерпимости, своей подавленной жажде жить и властвовать, но и необычайно могучему положению своему между Адриатикой, устьями Ду-

•JQ ___

*

нал и Босфором». Леонтьев также сожалеет и о потере влияния Турцией, «ибо враждебный христианству турецкий мир, построенный сам на весьма идеальном начале, был все-таки значительным препятствием к распространению зла несравненно большего, - то есть общеевропейского утилитарнобезбожного стиля общественной жизни».[32] [33] [34]

Важным средством для предохранения России от эгалитарного Западного либерализма Леонтьев видит в сословной монархии, поскольку сословность является мощным препятствием на пути к смесительному упрощению и распаду, всеобщему уравнению по общей мерке.

Таким образом, в вопросах о структуре государственной системы Леонтьев полностью отворачивается от славянофилов и солидаризируется с представителями государственно-охранительного консерватизма. C другой стороны, он замечает у «государственников» другой минус - излишний прагматизм, отсутствие широкого историософского кругозора, глубокого проникновения в культурные начала России. Чем как раз были сильны славянофилы. Официальный Петербург поступал правильно, желая «подморозить» Россию, но заморозка не могла служить всеисцеляющим средством, она лишь способна отсрочить кризис. На восстановление же внутренней идеи русской государственности у охранителей сил не хватало.

Понимание своего народа через идею русской империи, Леонтьев начинает с осознания корней византизма на русской земле. «Перенесенный на русскую почву, византизм встретил не то, что он походил на берегах Средиземного моря, не пленена, усталые от долгой образованности, не страны, склоненные у моря и открытое всяким враждебным набегам ...Нет! Он нашел страну дикую, новую, едва доступную, обширную, он встретил народ простой, свежий почти не испытавший, простодушный, прямой в своих верованиях».41 Вместо избирательного, подвижного диктатора в византизме царила одна отвлеченная юридическая идея. На Руси эта идея обрела себе плоть и кровь в царских родах, священных для народа. Родовое чувство нашло себя главное выражения в монархизме. «Имея сначала вотчинный (родовой) характер, наше государство этим самым развилось впоследствии так, что родовое чувство общества у нас приняло государственное направле-

ние. Государство у нас всегда было сильнеє, глубже, выработаннее не только аристократии, но и самой семьи» - писал Леонтьев.[35]

Отыскивая корни многовековой монархической преданности русского народа, Леонтьев находит их в рассуждениях о семье. «Я, признаться, не понимаю тех, которые говорят о семейственности нашего народа. Я видел довольно много разных народов на свете и везде: в Крыму, в Малороссии, в Турции, в Австрии, в Германии я встретил тоже. Я нашел, что все почти иностранные народы гораздо семейственнее нас, великороссов». Признавая, что христианский идеал семьи выше мусульманского, Леонтьев указывает на примеры художественной литература. Сравнивая семейные сцены Диккенса и Вальтера Скотта, с одной стороны и Толстого и Тургенева - с другой, он делает выбор не в пользу последних. «Я знаю, что многим высоконравственным и благородным людям больно слушать подобные вещи; я знаю, что сознавать это правдой тяжело. Но разве мы поможем злу, скрывая его от себя и других?... Уверять самих себя, что мы семейственны, потому только, что попадаются и у нас согласные, строго нравственные по убеждению семьи, это было бы то же, что уверять: «Мы очень феодальны в общественной организации, потому что и у нас есть древние княжеские и боярские многовековые рода». Леонтьев делает интересный вывод: «Итак, родовое чувство выразилось у нас в семье слабее, чем у многих других: всю силу нашего родового чувства история перенесла на государственную власть, на монархию, царизм».[36]

Именно в монархии видит он силу Руси. «У нас родовой наследственный царизм был так крепок, что и аристократическое начало приняло под его началом несравненно более государственный характер». Бояре гордились царской службой своих отцов и дедов, а не древностью рода. Усилия царей

рода Романовых и самые редкие преобразования Петра изменили лишь частности, сущность не могла быть изменена.

Казалось бы, ранги, введенные Петром, демократизировали дворянство в принципе. Всякий свободный человек мог достичь чинов, служа царю. Но на деле вышло иначе. Дворянство этим больше выделилось из народа, фактически аристократизировалось, особенно в высших слоях. Петр утвердил еще сильнее крепостничество. Дворянство, поставленное между активным влиянием царизма и пассивным влиянием подвластных крестьянских миров, начало «расти умом и властью», несмотря на подчинение царизму. Осталось только явиться Екатерине И, что бы обнаружить и досуг, и вкус, и умственное творчество. «Деспотизм Петра, - пишет Леонтьев, - был прогрессивный и аристократический. Либерализм Екатерины имел решительно тот же характер. Она вела Россию к цвету, к творчеству и росту».

Леонтьев анализирует характер расслоения и «уравнения» общества в условиях монархии. «Самодержавие Петра расслоило крепче прежнего Россию, приготовило более прежнего аристократические, разнообразные по содержанию эпохи Екатерины и Александра I». C течением времени малородовое, непрочное дворянство, отжившее свой век, утратило свое исключительное положение, которое могло бы, сохраняясь, привести к насильственному разгрому снизу. Аристократическая роль дворянства кончилась не столько пониманием его собственных прав и вольностей другим. Неизбежное «уравнение» все-таки совершилось, но имело естественный харак- тер.«Мирное совершение этого уравнения произошло от силы и прочности нашего родового наследственного царизма, от того прекрасного, так сказать, исторического воспитания, которое он нам дал; ибо в созидании его соединились три могущественных начала: римский кесаризм, христианская дис-

циплина (учение покорности властям) и сосредоточившими всю силу свою на царском роде родовое начало».44

Анализируя исторические вехи России, Леонтьев утверждает, что даже все почти большие бунты никогда не имели ни протестантского, ни либерального характера. Напротив, они несли на себе своеобразную печать лже- легитимизма, то есть того родового и религиозного монархического начала, которое создало все наше государственное величие.

Бунт Стеньки Разина не устоял, как только его люди убедились, что государь не согласен с их атаманом. К тому же Разин постоянно старался показать, что он воюет не против царской крови, а только против бояр и согласного с ним духовенства.

Пугачев был умнее. Он обманул народ, воспользовавшись тем же великорусским легитимизмом. «Монархические начало, - заключает К. Леонтьев, - является у нас единственным организующим началом, главным орудием дисциплины и это то самое начало служит знамением бунтам. Леонтьев не видит в этом факте ничего неестественного. «Если какое ни будь начало так сильно, как у нас монархическое, если это начало так глубоко проникает всю национальную жизнь, то понятно, что оно должно, так же сказать, разнообразно извиваться, изворачиваться и даже извращаться иногда, под влиянием разнородных и переходящих условий.

Огромное значение для функционирования империи, по мнению Леонтьева, имеет Церковь. «Что такое семьи без религии? Что такое христианство в России без православия?» Автор считает, что на Руси утвердился двойственный характер византизма: «Церковь и родовое самодержавие. «Поляки были в Москве; царя или вовсе не было, или явилось несколько самозванцев в разных местах один за другим. Войска были везде разбиты. Бояре изменяли, колебались или были бессильны и безмолвны; сельских общинах царствовал глубокий раздор. Но стоило только поляку войти в шапке в церковь или оказать малейшее неуважение к православию, как немедленно распылялся русский патриотизм до страсти».

Церковное чувство и покорность властям спасли Россию в 1812 году. Известно, что многие крестьяне грабили помещичьи усадьбы, бунтовали против дворян, брали от французов деньги. Но как только люди увидели, что французы обдирают иконы и ставят в храмах лошадей; народ ожесточился и война приобрела совершенно другой характер.

К тому же и второстепенные власти в то время умели, не задумываясь, обуздывать неразумные увлечения.

«А чему же служили эти власти, как не тому же царизму? Чем эти низшие власти были воспитаны и выдержаны, как не долгой иерархической дисциплиной этой полувизантийской Руси?», - пишет он.[37]

Аналогично тому, как русские бунты, по его мнению носили легитимистский характер, так Леонтьев говорит о том, что даже великорусский раскол носит на себе печать глубокого византизма. «За мнимую порчу этого византийского православия осердилась часть народа на Церковь и правительство, за новшества, за прогресс. Раскольники наши считают себя более византийцами, чем членов господствующей Церкви. И, сверх того, раскольники не признают за собой права политического бунта» .

«Одним словом - заключает К. Леонтьев - с какой бы стороны мы не взглянули на великорусскую жизнь и государство, мы увидим, что византизм, то есть церковь и царь, прямо или косвенно, но во всяком случае глубоко проникают в самые недра нашего общественного организма. Сила наша, дисциплина, история просвещения поэзии, одним словом, все живое у нас сопряжено органически с родовой монархией нашей, освященной пра-

45

вославием, которого мы естественные наследники и представители во вселенной».46

Радикализм, готовый к переустройству всего и вся, имел в лице Константина Леонтьева противника сильного и беспощадного. Какой духовной независимостью надо было обладать, с какой зоркостью предвидеть будущее, чтобы сказать столетие назад такие вещие слова о русских революционерах, в те же годы еще только-только открывавших «социалистический идеал»: «Необходимо всегда иметь в виду тот крайний идеал, который существует в обществах; ибо люди непременно захотят испытать его. Необходимо помнить, что нововводители рано или поздно, всегда торжествует, хотя и не совсем в том смысле, которого они сознательно искали. Положительная сторона их идеала часто остается воздушным замком, но их деятельность разрушительная, ниспровергающая прежнее, к несчастью, слишком часто

- -I

бывает практична, достигает отрицательной цели».

Слова Леонтьева, к сожалению, полностью подтвердились. Положительный идеал остался для нас «Воздушным замком», а «деятельность разрушительная» строителей «светлого будущего» оказалась столь «практичной», что оставила великую страну у разбитого корыта. «XIX век подходит к концу своему, - размышлял Леонтьев, - Без малого сто лет тому назад, в 1789 году, было объявлено, что все люди должны быть равны. Опыт столетий доказал везде, что это неправда что они не должны быть равны или равно поставлены, и что благодентства никакого не будет. А назревает что- то новое, по мысли, отдыхающему всему враждебное, хотя из него же органически потекшим. Ясно, что это новое ни либерально, ни эгалитарно быть не может».47

В своих оценках явлений русской жизни Леонтьев был настолько независим и «недипломатичен», что это порождало постоянные неудобства в общении с ними не только западников, но даже и славянофилов.

«Западники отталкивают его с отвращением, - писал В.В. Розанов, - славянофилы страшатся принять его в свои ряды - положение единственное, оригинально, указывающее уже самой необычностью своей на крупной самобытный ум, на великую силу, место которой в литературе и истории нашей не определено».

Итог своей деятельности Леонтьев определил сам, в одном из писем своему преданному ученику - И. Фуделю, он пишет: «Оба мы с Соловьевым вышли из славянофильства, но он отвернувшись от культурно-национальных интересов... диалектически пришел в Рим... я пришел к другому, - к чему?...

1) Государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно. Вообще сурово, иногда до свирепости.

2) Церковь должна быть независимее нынешней. Иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее. Церковь должна смягчить государственность, а не наоборот.

3) Быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада, единстве (или совсем, например, не танцевать, а молиться Богу, а если танцевать - то по-своему, выдумать или развить народное до изящной утонченности и т.п.)

4) Законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее одно уравновесит другое.

5) Наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе».[38]

<< | >>
Источник: БАЙГУШКИН Алексей Иванович. КОНСЕРВАТИВНЫЕ ПОЛИТИКО - ПРАВОВЫЕ ВОЗЗРЕНИЯ В РОССИИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX - НАЧАЛЕ XX ВЕКА Москва - 1998. 1998

Еще по теме § 1. К.Н. Леонтьев и идея русской империи.:

  1. Теория соотношения факторов производства.
  2. ЛЕКЦИЯ 15. РУССКАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ
  3. Раздел I Древнерусская демократия
  4. ИСТОКИ ПЕРСОНАЛИЗМА Н.А. БЕРДЯЕВА
  5. БЕРДЯЕВСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ГУМАНИЗМА
  6. §1.Регионализм в истории международного права.
  7. § 1. Международно-правовое обеспечение реализации права наций на самоопределение в странах континентальной Европы в первой половине XX в.
  8. § 3. Вопросы государственного устройства в Государственной Думе III-IV созывов
  9. ПЛАН ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
  10. § 1. К.Н. Леонтьев и идея русской империи.
  11. Введение
  12. Сущность и основные течения консервативной правовой идеологии России
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -