<<
>>

Концепция «консервативной стабилизации» в российской консервативной правовой идеологии

Одной из, пожалуй, самых важных заслуг отечественной консервативной государственно-правовой идеологии можно признать разработку и практическую реализацию концепции «консервативной стабилизации».

Зачатки концепции просматриваются еще в идеологии «консервативной партии» начала XIX в., когда усилиями А.С. Шишкова, Н.М. Карамзина, Ф.В. Ростопчина и др. была преодолена галломания в российском обществе, подготовлено национальное сознание к борьбе с наполеоновской Францией и прекращены намечавшиеся императором Александром I либеральные преобразования, направленные на создание представительного учреждения и проведения в жизнь принципа разделения властей. Как отмечает А.Ю. Минаков: «Политическая роль русского консерватизма первой четверти XIX в. заключается в том, что он способствовал блокированию попыток коренных преобразований, предпринятых верховной властью: введение конституции, освобождение крестьян и реформирование религиозной сферы. Одновременно консервативно-националистическая идеология и настроения объективно стали необходимым условием для победы в Отечественной войне 1812 г. и преодолении галломании части дворянского общества»[584]. В юридическом плане консервативная стабилизация выразилась в противодействии введения конституции по западному образцу, ограничению царской власти и заимствованию источников европейского права, прежде всего, положений Кодекса Наполеона.

Тем не менее, несмотря на очевидное превосходство консервативной идеологии в 1812-1825 гг. либерализм Александра I так и не был преодолен в вплоть до 1825 г. Собственно консервативная стабилизация становится часть государственной идеологии только после коронации Николая I. Причем, значительную роль в охранительном курсе правительства сыграли не только консервативные убеждения императора, но и угроза революционных организаций в лице декабристов. По существу борьба с опасной для стабильной жизни идеологии революционных и либеральных течений и стала одной из самых главных основ идеи «консервативной стабилизации».

При этом, его правление не было реакционным, поскольку государство в условиях стабилизации общественно-политической ситуации само стремилось к проведению назревших преобразований. Ведущая роль в деле стабилизации политической сферы придавалась закону. Именно Николай I завершает формирование строго легальных оснований для царской власти и деятельности правительственных учреждений. Закон в мировоззрении императора рассматривается как средство стабилизации общества, прочное основание для порядка, дисциплины и организованности общественной жизни.

В исторической литературе царствование Николая I все чаще получает позитивную оценку в противоположность ранее распространенному расхожему взгляду на его правление как реакционное. Так, С. В. Ко дан видит в политике Николая I использование охранительных средств управления в целях стабилизации политического состояния общества, стремление удержать общество от дезорганизации и революционных потрясений. Как справедливо отмечает исследователь: «В отличие от обязательного и имманентно присущего для идеологии консерватизма сохранения устоев социально-политической системы в стране, само охранительство как политическая ориентация и охранительная политика верховной власти как деятельность по сохранению сложившихся социально-политических устоев страны нашли выражение в подавлении оппозиции на организационном и индивидуальном уровнях, стремлении обеспечить изоляцию общества и перекрыть каналы проникновения взглядов и идей, чуждых официальной идеологии правления, в использовании цензуры и официальной печати в обеспечении соответствующей направленности общественного мнения и легитимации в сознании подданных личности и политики верховного правителя - российского императора. Охранительство становится политическим и управленческим средством реализации консервативно-охранительного политического курса правления и позволяет говорить о его консервативно-охранительной направленности. При этом, говоря о целях консервативно-охранительного политического курса правления Николая I, необходимо учитывать, что и в нем присутствует собственное видение пути развития страны через консервативную стабилизацию внутриполитического состояния.

Эта модель политики правительственного реформизма («для сохранения») определяется как охранительная (преактивная»)[585].

Окончательно, теория «консервативной стабилизации» оформилась в период охранительного курса Александра III под влиянием национальнопатриотических взглядов самого царя, консервативной бюрократии и ряда мыслителей К.П. Победоносцева, М.Н. Каткова, В.П. Мещерского, К.Н. Леонтьева, и др. В практическом плане идеология «консервативной стабилизации» позволила устранить в 1880-1890-е гг. проблему революционного террора и провести ряд реформ, смягчающих последствия кризиса периода модернизации России. В итоге, в этот период Россию миновала дезорганизация и сползание в неуправляемую революцию. Продуманная, прагматичная и национально ориентированная политика этого периода обеспечила стабильное и преемственное развитие России.

В последнее время в исторической и юридической литературе все чаще звучат суждения о необходимости переосмысления политики Александра III как реакционной и губительной. Так называемые «контрреформы» предлагается воспринимать не как откат в дореформенное время, а как охранительные средства стабилизации политической ситуации и устранения отрицательных последствий великих реформ. Так, в работах Н.Ф. Гриценко, Б.Н. Миронова, А.Н. Боханова и Н.И. Биюшкиной утверждается, что политика Александра III и его консервативного окружения не отменяла реформы Александра II, а устраняла кризисные последствия их введения. Земская и городская реформа создали противоречия между государством и местным самоуправлением и внутри самого самоуправления. Суд присяжных показал опасность участия в судебном процессе малограмотных и внушаемых со стороны адвокатов крестьян. Явно опережали время идеи ограничения императорской власти и введения парламента, поскольку не соответствовали идеалам народа и были преждевременными. Поэтому, по существу в этот период происходило приспособление реформ к реалиям жизни и снижение политической нестабильности после кризиса в аграрной и социально- политической сферах.

Нельзя не видеть тех причин, которые фактически требовали исключительных мер политики и юридической реакции в царствование Александра III. Угроза терроризма, дезорганизация, кризис в аграрной сфере требовали чрезвычайных мер реагирования. Как верно отмечает Н.И. Биюшкина: «Император Александр III принял правление дестабилизированным государством, которое было ввергнуто в пучину терроризма. Законодательные меры исключительного характера, проводимые российским правительством, привели к положительным результатам вопреки негативным прогнозам либеральной общественности. Процесс восстановления законности и правопорядка, происходивший в исторически короткий срок в Российском государстве, заслуживает пристального внимания и глубокого всестороннего изучения»[586].

В любом случае мотивация власти и консерваторов сводилась к стремлению удержать под контролем управляемость общества, не допустить дезорганизации и дерегуляции, а к удержанию власти и защите интересов дворянства. Точно подметил Б.Н. Миронов: «торможение реформаторского процесса в либеральном направлении, наступавшее в 1825-1855 гг. или в 1880-1890-е гг., вызывалось объективной опасностью потерять контроль со стороны верховной власти над ситуацией в стране. Это особенно наглядно видно в контрреформах 1880-1890-х гг., которые, как правило, рассматриваются исключительно как стремление верховной власти отменить или по крайней мере сузить либеральное значение великих реформ. Между тем в них имелся и второй аспект - более органичное и рациональное по своей сути приспособление новых учреждений и институтов, созданных реформами, к традиционным институтам, к потребностям всего общества, а не только его малочисленной образованной части»[587].

В общих чертах сущность концепции «консервативной стабилизации» можно обрисовать следующим образом:

- необходимость консервативной стабилизации возникает в условиях нарастания дерегуляции, дезорганизации управления и общественной жизни, в самые острые пики кризиса политического развития, когда волна либеральных реформ, модернизации или угроза социалистической революции, а то и анархического бунта ставят вопрос о самом существовании российской цивилизации;

- можно даже видеть «волновое» действие консервативной стабилизации после периода либерализации жизни. Консерватизм сменяет либерализм, после волны реформ и дестабилизации накатывает волна консервации, стабилизации жизни, устранения или смягчения причин кризиса в системе управления обществом. По словам Б.Н. Миронова «если бы получившая распространение в последнее время схема реформы-контрреформы, которую было бы правильно назвать концепцией маятника, была состоятельна, то Россия «бежала» бы на месте. Между тем, как мы видели, российское общество непрерывно развивалось, в том числе и в царствования, которые принято называть консервативными: в эпоху дворцовых переворотов, при Николае I и Александре III, не говоря уже о Николае II. В так называемые консервативные царствования, следовавшие после радикальных, системных петровских и великих реформ, произошедшие изменения как бы переваривались, усваивались, происходила скрытая подготовка к следующему циклу социальных изменений. Это была необходимая пауза перед новым движением»[588].

- идея «консервативной стабилизации» направлена не на возврат к прошлым политико-правовым формам и институтам, а на нейтрализацию факторов деструктивного порядка для цивилизации, экономики, государственности и права;

- концепция «консервативной стабилизации» основывается на идеи постепенного, эволюционного, а не скачкообразного и революционного развития, но при этом и не отвергает реформы, но только те, которые вытекают из практических потребностей, а не доктринерских теорий. Очень точно применительно к курсу «консервативной стабилизации» Александра III А.Н. Боханов отметил: «На самом деле никакой консервации «негатива» при Александре Александровиче не наблюдалось. Смысл и направление политики были совсем иными: неустанно, но лишь постепенно, шаг за шагом, без резких кренов и рывков преодолевать отсталость и несуразности. Внутренний (как и внешний) курс России этого периода можно с полным правом обозначить как «спокойную политику». Никакого «анабиоза» социальной, экономической, культурной жизни в империи не наблюдалось»[589].

- консервативная стабилизация зиждется на непреложном постулате «развития за счет собственных национальных государственно-правовых и культурных традиций» без оглядки на европейский политико-правовой опыт;

- в юридической плоскости «консервативная стабилизация» проявляется во введении в соответствующем объеме экстраординарных средств правового регулирования, которые меняют общий, нормальный порядок правового регулирования, свойственный мирному, нормальному развитию ситуации.

По существу центральным пунктом «консервативной стабилизации» выступает идея «сильного» государства и незыблемости самодержавия. На сильную и централизованную власть возлагается ведущая роль в противостоянии деструктивным силам, организации правопорядка и экономическом развитии страны. Именно государство в России традиционно выступало как модернизирующей, так и консервирующей силой. Заметно, что смена модернизации (либерализации) на консерватизм последовательно прослеживается в царствование Александра I (либеральные проекты М.М. Сперанского), Николая I (противодействие революционным течениям, концепция «официальной народности» С.С. Уварова), Александра II (отмена крепостного права, судебная, городская и земская реформы, подготовка проекта созыва Земского Собор) и Александра III (охранительный курс противостояния терроризму и революционным организациям, централизация власти, обеспечения правопорядка и законности).

Значение консерватизма в противодействии революции очень точно отметил С.В. Лебедев: «Консерваторы сумели отразить две революционные ситуации, не давая им перерасти в революцию, используя в качестве мер защиты существующего порядка вещей не только и не столько подавление противника грубой силой, сколько делая ставку на перехват требований оппозиции, проводя «революцию сверху»[590].

Позитивное значение «консервативной стабилизации» имеет фактическое подтверждение. Так, исследования Б.Н. Миронова показывают, что в период консервативной стабилизации при Николае I, Александре III, Николае II непрерывно возрастало благосостояние населения Российской империи (на основе данных об увеличении роста подданных и соответственно улучшении питания). Имеющиеся сведения о преступности в царский период также подтверждают общую закономерность. Рост преступности наблюдался при Александре I, а потому заметен спад при Николае I. Снова преступность растет, в особенности политическая, при Александре II и идет на убыль при императоре Александре III. Н.И. Биюшкина на основе изучения деятельности правительства Александра III по выявлению и пресечению революционной деятельности приходит к доказательным выводам о том, что революционная угроза была полностью нейтрализована в этот период. Как не относится к данному факту, но, безусловно, то, тем самым власть доказывала свою эффективность и способность обеспечить правопорядок, защиту государства и общества от актов террора. Более того, суровые меры против терроризма и при Александре III и Николае II могут банально объяснены с точки зрения необходимой обороны - самозащиты общества и государства. Таким образом, очевидно, наличие уже упомянутых волн в развитии государства, эффекта маятника или качелей от модернизации к стабилизации, от либерализма к консерватизму. В противном случае, Россия либо бы вовсе не развивалась, либо регулярно впадала в другую крайность - анархию, дезорганизацию, аномию. Совместное, взвешенное сочетании реформ и стабильного развития прокладывало дорогу для гармоничного и эволюционного развития Россия без скачков, революций и закоснелой реакции, консервации отживших порядков и отрицательных сторон жизни.

Н.И. Биюшкина, которая видит в контрреформах Александра III приспособление реформ Александра II к новым реалиям и восстановление режима законности и правопорядка, отмечает завершенность и позитивность охранительных мероприятий: «каждая из реформ 80-90-х гг. XIX в. была доведена до логического завершения: законность и правопорядок восстановлены, разгул терроризма прекращен, суд присяжных и адвокатура прекратили ярко выраженную антиправительственную деятельность и перешли к конструктивному сотрудничеству с властью; университеты из общества вольнодумцев вновь стали трансформироваться в цитадель науки, т.е. в свою классическую форму; земские собрания и городские думы были освобождены от обременительных затрат на содержание мирового суда и поставлены под контроль губернской администрации, благодаря чему сконцентрировали усилия на решении фактически существующих проблем местного самоуправления и т.д.)»[591].

Даже в критических работах, посвященных правительственному курсу на рубеже XIX - XX вв., признается действенность и временами неизбежность репрессивных мер государства в снижении революционной активности. Так, О.В. Будницкий хотя и в целом негативно оценивает опыт борьбы самодержавия с терроризмом (поскольку «смотрит с улицы в окна охранки»), имея ввиду провокации, жесткость репрессий, учреждение военно-полевых судов, тем не менее указывает на то, что террор в последней трети XIX в. не находил понимания и поддержки в среде интеллигенции и крестьянстве, а противодействие ему в годы царствования Александра III оказалось результативным, поскольку организация народовольцев была полностью разгромлена и обезврежена[592] [593]. Более ясно отношение общества к террору выразил П.А. Зайончковский: « «Напротив, широкие круги интеллигенции, и в первую очередь молодежь, разочаровались не только в народовольчестве, но и в

народничестве вообще. Акт убийства царя вызвал общественную реакцию,

628

противоположную тон, которую ожидали народовольцы» .

Напротив, критические оценки по адресу политической юстиции России, данные К.П. Краковским (милитаризация судов, передача политических дел от обычных судов с участием присяжных в ведение административных органов, сужение прав подсудимых, зависимость судов от администрации, военно-полевые суды, «извращенность» правосознания судей, которые превратились из «верных праву в конформистов, и пр.) не сопровождаются анализом причин такой политики правительства, масштаба угроз для власти со стороны террора и революционных сил, а также результативностью деятельности правительства[594]. Принимая во внимание ряд верных суждений исследователя, следует все-таки отметить, что фактически тем самым автор допускает использование ординарных средств борьбы с революционными силами[595]. Однако, по нашему мнению, в данном случае необходимо исходить из теории исключительного положения, когда для преодоления кризиса и угрожающей обстановки необходимо отступать от нормальных, «либеральных» средств регулирования. Исключительность ситуации, а таковая, очевидно, имела место в форме угрозы покушения на самого царя и дестабилизации ситуации, требует и адекватных, экстраординарных средств управления. Более того, именно в этот период и вплоть до 1917 г. в России были введены и практически не отменялись соответствующие правовые режимы: усиленной охраны, чрезвычаного положения и т.д.

Представляется, что ближе к истине позиция Н.И. Биюшкиной, которая в революционных обществах и терроре видит непосредственную причину охранительных и исключительных мер правового регулирования: «Все эти революционные общества ставили перед собой цель свержения существующего в России строя, захвата власти путем государственного переворота, используя террористические методы. Постоянная, фактически существующая угроза покушений на жизнь императора и других государственных деятелей привела к необходимости введения чрезвычайных законодательных мер со стороны императорской власти»[596].

Думается, что независимо от своего политического устройства и особенностей любое государство под угрозой существующим порядкам, дезорганизации общества, было вынуждено пойти бы на подобные чрезвычайные меры регулирования. Опыт установления чрезвычайных правовых режимов на протяжении последних двух столетий доказывает, что экстраординарные меры управления неизбежны в условиях различных кризисов социально-политического, военного или иного характера[597].

Наиболее крупный на сегодняшний день исследователь охранительного курса Александра III Н.И. Биюшкина, определяя причины перехода власти к исключительным мерам борьбы с революционным террором, приходит к выводу: «исследование совокупности социально-политических факторов, позволяет заключить, что сложившиеся в Российском государстве на рубеже 70-80-х гг. XIX в. общественно-политические отношения характеризовались крайней нестабильностью и несли в себе угрозу сложившейся форме государства, режиму законности и правопорядка и этим объясняется необходимость, обоснованность и целесообразность принятия правовых мер исключительного характера в охранительных целях»[598].

Более того, как справедливо подчеркивается той же Н.И. Биюшкиной, не убийство царя было поворотным пунктом правительственного курса. По сути дела, охранительность политики началась еще в 1970-х гг. после возрастания социальной напряженности, покушений на царя и роста террористической угрозы. Целый ряд мероприятий еще Александра II уже может быть назван охранительными: ограничение стачек, борьба с революционными движениями, расширение прав полиции и пр. Охранительность правительства напрашивалась исходя из новых угроз: 10 покушений на царя, восстание в Польше, выступление в Одессе, убийство около 3500 чиновников разных уровней. Следовательно, переход к чрезвычайным мерам регулирования был неизбежен. От власти требовалось проявить не слабину и мягкость, а показать свою силу в борьбе с новыми вызовами. Отказ от введения представительного учреждения в Российской империи нужно видеть не просто в консерватизме Александра III и его сподвижников, а в том, что такой учреждение такого органа было неадекватно сложившейся ситуации, когда требовалось восстановления порядка, дисциплины и наказание виновных. Совершенно верно заметил В.А. Томсинов о роли К.П. Победоносцева в противодействии попыткам введения конституционной монархии в России: «Ему удалось убедить Александра III выступить решительно в защиту самодержавия и против каких-либо попыток ограничения верховной государственной власти. При этом Константин Петрович подчеркивал, что выступает против привлечения представителей общества к участию в законосовещательной деятельности не потому, что является противником каких- либо перемен в государственном строе, но оттого, что ясно сознает несвоевременность их в сложившейся в России политической обстановке. Победоносцев внушал своему венценосному ученику, что не о новых учреждениях необходимо думать в условиях социальной нестабильности, но о восстановлении государственного порядка, утверждении законности, об успокоении взволнованного общественного сознания»[599].

В связи с чем, идея и практика «консервативной стабилизации» нуждается в исторической реабилитации и переоценке. Успехи в деле стабилизации жизни и водворения порядка, а также эволюционного развития требует признания и учета в условия новых волн модернизации. При этом, консервативная стабилизация с непреложной необходимостью требует активизации роли государства в нейтрализации разрушительных сил и тенденций. Минимизация

государственного вмешательства, либерализация курса приводят к потере управляемости и угрожают дестабилизацией и анархией.

Следует признать, что в период царствования Николая II в целом консервативные средства управления обществом оказались недостаточными и не смогли предотвратить кризис сознания и гибель самодержавного государства. Курс правительства последнего царя заметно непоследователен, трансформации от консервативной тактики к либерализации жизни. Так, до 1905 г. заметна приверженность курсу Александра III, но при этом назревшие проблемы (аграрный кризис, проникновение капитализма в крестьянскую среду, бюрократизма власти и др.) не получали разрешения при участии государственной власти, как ранее. Зачастую консервативная стабилизация сводилась к элементарной реакции и консервации, а не к разумному сочетанию консерватизма и модернизирующей роли государства.

После 1905 г. и перехода к дуалистической монархии правительство казалось бы пошло по пути либерализации, но чаще всего все более правело. К сожалению, с большей частью проблем, требующих решения, власть не смогла эффективно справиться: борьба с терроризмом (погибло только чиновников около 17 тысяч от актов террора), аграрный вопрос, который был решен лишь отчасти и то с катастрофическими последствиями П.А. Столыпиным. Главное же, самодержавие не выдержало идеологического противостояния и не смогло сохранить самодержавные архетипы в национальном менталитете. Как верно, отмечает Б.Н. Миронов фактически царская власть пала жертвой пиар- технологий, когда интеллигенция смогла убедить общественное мнение в необходимости ликвидации монархии и завысило уровень притязаний общества. Хотя, все-таки отрицать курса консервативной стабилизации в правление Николая II невозможно. По крайнем мере уровень благосостояния в этот период очевидно повышался, рабочий класс получил серьезную защиты со стороны власти. В целом армия показала свою способность противостоять врагу в Первой мировой войне, тем более что царь готовил наступление на весну 1917 г. на западном фронте. Во многом, провал политики монарха можно видеть именно в потери меры в консервативной политике и неопределенности действий власти. По существу, царское правительство потеряло контроль над общественным мнением и не смогло повлиять на его радикализацию и консервативную настроенность. Известно, что тот же Л.А. Тихомиров с сочувствием встретил революцию и отречение царя, разочаровавшись в правительственном курсе. Примечательно, что Н.И. Биюшкина отрицает охранительность курса Николая II.

Вероятно, можно предположить, что выбранная Александром III стратегия позволила предотвратить революционный путь развития России и фактически отсрочить революцию. Правильное и национально взвешенное продолжение такого курса стабилизации и нейтрализации негативных факторов вкупе со своевременными реформами позволили бы избежать царской власти катастрофы 1917 г. Причем, в общем то развал России в 1917 г. показал, насколько все-таки для России была необходима самодержавная власть и консервативный путь развития, предотвращавший анархию и гражданскую войну. Самодержавию не удалось сохранить авторитет и остаться центральным институтом модернизации российского общества. Последующая уже советская история показала, что именно государство в России и есть основная преобразующая сила. Советская власть самим ходом истории была вынуждена проводить модернизацию страны (индустриализацию и коллективизацию) и при этом обеспечивать стабилизацию социально-политической и экономической ситуации.

Не случайно, что в консервативных и придворных кругах того времени были распространены идеи установления диктатуры, которая бы при введении исключительного правового положения позволила прекратить смуту, беспорядки, справиться с терроризмом и провести необходимые консервативные преобразования. Чаще всего среди претендентов называли П.А. Столыпина, но его убийство и личные амбиции царя помешали этим планам стать реальностью. Пожалуй, наиболее ярким и определенным проектом введения диктатуры была фантастическая утопия неославянофила С.Ф. Шарапова, который описал все те преимущества, которые получит Россия при назначении царем национально мыслящего диктатора. Симптоматично, что в эмиграции И.А. Ильин, предсказывая крах СССР и последующую анархию, предрекал приход к власти национального диктатора, который введет государственную дисциплину, обеспечит правопорядок, устранит дестабилизирующие факторы и подготовит условия для перехода к творческой демократии и национальной государственности с высоким уровнем правосознания общества.

На наш взгляд, одной из причин крушения самодержавия стала разобщенность, дезорганизованность и падение авторитета правых, консервативных сил в русском обществе. Самодержавие потеряло серьезную опору в бюрократии и консервативной части общества. Так, черносотенные организации и движения, хотя и предрекали революцию, не смогли сплотиться и противодействовать террору и революционным силам. Попытки создания боевых дружин практически ничем результативным не кончились. Исследователь черносотенства С. А. Степанов приводит как факт всего 3 убийства, организованные черносотенцами. Тогда как на счету красного террора были десятки тысяч[600]. Отчасти общество отталкивала антисемитская составляющая в монархических организациях и постоянные внутренние политические склоки в рядах правых. В отсутствие сколько-нибудь сильной и мощной организации сторонников и единомышленников царская власть фактически осталась один на один с либералами и революционерами.

В концепции «консервативной стабилизации» серьезное значение имеет апелляция к старине, древней традиции. Во-первых, для консерватизма наличное бытие как итог преемственного развития государства и права выглядит предпочтительное абстрактных и утопичных проектов будущего устройства. Консерватизм не желает рисковать утратой имеющегося ради приобретения чего- то нового, но при этом опасного с точки зрения своей реалистичности и негативного влияния на прошлое и настоящее.

Во-вторых, консерватизм справедливо в традиции видит мощный фактор стабильности и регулирования поведения в обществе. Традиция в отличие от модернизации и реформ носит внеличностный характер и пребывает в виде обычаев, ритуалов, ценностей, архетипов, которые не меняются в течение длительного времени. Ю.В. Сорокина отмечает: «Традиции обладают внеличностными качествами и они более предсказуемы, чем индивиды, работающие в учреждениях»[601]. Опора на традицию гарантирует эволюционное, без рывков и скачков развитие. Поэтому вполне объяснимо отрицание консерватизмом излишней нормативной регуляции общественных отношений, который и так упорядочиваются с помощью неформальных регуляторов. Вполне становится понятным стремление консерваторов использовать традиционные механизмы разрешения конфликтов, исправления правонарушителей, опираться в правовом воспитании и юридическом образовании на традиционные представления о праве, законе, суде и справедливости.

Консервативная правовая концепция, признавая стабилизирующее и охранительное значение юридического регулятора, скептически относилось к идеализации регулятивных возможностей права в обеспечении социального порядка и организованности. Консерватизм предрекает опасность перехода общественной жизни к устройству на основе господства закона и критикует правовой идеализм как переоценку реальных возможностей правового регулирования.

Попытка подмены неформальных регуляторов (религии, нравственности, традиций) на диктат закона воспринимается в консервативной традиции как отрицание традиционных опор российского правосознания и потому нередко ведет к отрицанию ценности права. Р.В. Насыров весьма точно передал своеобразие российской правовой культуры в следующих словах: «Своеобразие российской правовой культуры не в наличии некоего уникального симбиоза закона, справедливости и нравственности, а в том, что в отличие от современной западноевропейской правовой культуры с её значительной юридизацией общественной жизни, в России сфера проявления позитивного права не может быть столь тотальной и определяющей не только форму, но и содержание общественных отношений. Проявления позитивного права должны соответствовать менталитету и условиям существования российского общества. Но это не означает, что сама суть российского позитивного права как формального регулятора должна быть уникальной»[602].

C идеей господства закона было бы трудно спорить, если бы мировой опыт показал эффективность закона и достижение на основе юридических средств общественного идеала. Однако, на деле оказывается, что преклонение перед мощью закона не оправдывается его действительной ролью и значением в современных условиях, как в мире, так и в России. Превращение права в религию - замена свободы духа преклонением перед рабством мертвой буквы закона. Превращение бренного, земного в фетиш, культ лишает человека чего-либо постоянного, устойчивого, вечного. Преклонение человека перед одним только государством и его законом уничижает человеческое достоинство, лишает его свободы духа.

Такой культ права вне религиозных идеалов порождает две крайности - человекобога и как следствие хаос, вызванный борьбой друг с другом человекобогов, или тоталитарный строй, в котором люди подобно машинам исполняют бесчисленные нормативные требования, поскольку не способны к свободному, творческому поведению вследствие отсутствия в них человеческих, нравственных качеств.

Так, русский эмигрант и создатель концепции народной монархии И.Л. Солоневич одно из различий русской культуры и западноевропейской цивилизации усматривал в отношении к закону. В Европе он видел торжество закона как средства обеспечения мира принудительными средствами в условиях непрекращающейся борьбы классов и сословий. Подобной надобности в законе в России никогда не существовало. Русский народ, будучи единым целым организмом, приоритет отдавал нравственности, человеческим ценностям добра, правды, доверия. И.Л. Солоневич полагал: «Мы ставим - и всегда ставили - внутренние нравственные принципы выше мертвой буквы формального закона. Само собой разумеется, что при нынешнем уровне нравственного развития человечества никакое общество не может обойтись без судьи, обвинителя, тюремщика и палача... Но, по дороге от палача к братству мы все-таки прошли гораздо большее расстояние, чем Западная Европа»[603].

Приобщение к европейской идее господства закона он считал поворотом назад. Ведь, общество должно стремиться к минимизации насилия, принуждения и законодательства на пути к нравственному совершенству, а не, наоборот, идти назад, деградируя к принудительной системе управления людьми. Здесь и пролегает стена непонимания со стороны европейцев и проевропейски образованных русских интеллигентов. Относительность закона в русской культуре демонстрирует не нравственное падение, а поиск более высокого, нравственного идеала - правды жизни взамен на формальные отношения в сделках и договорах. Низкий авторитет закона в России означает не анархизм и хаос, а действие более мощных регуляторов - требований религии, нравственности и традиций. И.Л. Солоневича утверждает: «Наше отношение к писаным юридическим нормам отдает, так сказать, релятивизмом, теорией относительности, постольку-поскольку. Возможность построения империи при пониженном уважении к закону объясняется прежде всего тем, что взамен писаных норм у нас имеются неписаные, основанные на чувстве духовного такта. Такт же есть вещь, не укладываемая ни в какие юридические формулировки. И вот почему иностранные наблюдатели становятся в тупик перед «бесформенностью» русского склада характера»[604] [605].

Интересны в этом контексте слова Ф.М. Достоевского из «Братьев Карамазовых» о том, что лишь вера может удержать человека от преступного злодейства: «Ведь если бы теперь не было Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то есть кары настоящей, не механической, как они сейчас сказали, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести... Все эти ссылки в работы, а прежде с битьем, никакого не исправляют, а главное, почти никакого преступника и не устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем более нарастает. Ведь вы с этим должны же согласиться. И выходит, что общество, таким образом, совсем не охранено, ибо хоть отсекается вредный член механически и ссылается далеко, с глаз долой, но на его место тотчас же появляется другой преступник, а может, и два другие. Если что и охраняет общество даже в настоящее время и даже самого преступника исправляет и в другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести. Только осознав свою вину как сын Христова общества, то есть церкви, он сознает и вину свою пред самим обществом, то есть пред церковью. Таким образом, пред одной только церковью современный преступник и способен сознать вину свою, а не то что

640

пред государством» .

Человек, не имеющий ничего святого, бессовестный, не то, что преступит закон государственный, а перейдет и нравственные границы и разорвет связь с обществом. Наивно полагать в современных условиях, что государственный закон

Степанов С.А. Черная сотня.

636

637

может решить проблему борьбы с преступностью. Предупредить преступление закон оказывается неспособен, а самого преступника не исправляет, а только изолирует от общества. Консерваторы предвосхитили опасные последствия секуляризации сознания человека - формирование человекобога, которому все дозволено и не может быть никаких нравственных, и тем более юридических границ. Поэтому будущее за тем обществом, которое бережно хранит свои религиозные заветы и традиции, заботится о чистоте совести людей. Идея «если нет Бога, то все дозволено» постепенно ведет бездуховные общества к своей гибели и никакой закон не может удержать безбожных людей от злодейства.

В диалоге Ивана Карамазова с чертом, своей совестью, обнаруживается разлагающее влияние атеизма на человечество. Черт говорит Ивану Карамазову: «По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело!... Раз человечество отречется поголовно от Бога, то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом Божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет свою смерть гордо и спокойно, как Бог... но так как Бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится. Для Бога не существует закона! Где станет Бог - там уже место Божие! Где стану я, там сейчас же будет первой место... «все дозволено», и шабаш!»641.

Ф.М. Достоевский один из первых среди российских традиционалистов раскрыл природу государственного наказания и пришел к выводу, что ни превентивной, ни воспитательной функции наказание, даже самое тяжкое и жестокое, не выполняет. Тюрьма, лишение свободы человека с принудительным трудом и коллективной жизнью по принуждению действительно суровые наказания, но исправление с их помощью невозможно. И статистика рецидива преступлений и в XXI в. подтверждает истинность суждений писателя, который на личном опыте, на каторге убедился в бессмысленности и неэффективности тяжких наказаний. Здесь государство лишь мстит и изолирует преступника, но не перевоспитывает его, его испорченную, потерявшую благодать душу. В интервью Председатель Верховного Суда РФ В. Лебедев в 2008 г. по поводу рецидива преступлений в России заметил: «прошлый год характеризовался увеличением динамики поступления дел в суд по всем категориям, в том числе уголовным, Каждый четвертый совершает преступление повторно. Здесь статистика настораживающая. В судах были рассмотрены дела в отношении 1 миллиона 250 тысяч человек. И наблюдается рост рецидивной преступности, - подчеркнул Лебедев, отметив, - что рост рецидивов составляет 24%. 26% из рецидивистов - это те, кто были освобождены условно или условно досрочно, причем 32% совершают преступления в период отбывания условного наказания». По данным ФСИН РФ в 2011 г. лишение свободы в России отбывало почти 900000 человек. Цифры сами говорят за себя. Государство ничего не может противопоставить росту преступности и достичь исправления осужденных за преступления.

Ф.М. Достоевский еще в XIX в. писал о том, что осужденные на каторге не раскаивались в содеянном противозаконном деянии: «Вряд ли хоть один из них сознавался внутренне в своей беззаконности... В продолжение нескольких лет я не видал между этими людьми ни малейшего признака раскаяния, ни малейшей тягостной думы о своем преступлении и что большая часть из них внутренне считает себя совершенно правыми...». И как точно и глубоко прочувствовал великий писатель порочность государственной системы наказаний за злодеяния: «Конечно, остроги и система насильных работ не исправляют преступника; они только его наказывают и обеспечивают общество от дальнейших покушений злодея на его спокойствие. В преступнике же острог и самая усиленная каторжная работа развивают только ненависть, жажду запрещенных наслаждений и страшное легкомыслие. Но я твердо уверен, что знаменитая келейная система достигает только ложной, обманчивой, наружной цели. Она высасывает жизненный сок из человека, энервирует его душу, ослабляет ее и потом нравственно иссохшую мумию, полусумасшедшего представляет как образец исправления и раскаяния»642.

Показательны данные о динамике преступности в дореволюционной России, которые нужно учитывать в периоды реформ, модернизации и консервативной стабилизации в современных условиях. Дореформенная Россия в целом демонстрировала высокий социальный порядок и низкий уровень преступности, обусловленный не столько эффективностью закона и полиции, сколько высоким уровнем нравственного развития и господством традиционных ценностей жизни, а также характером политики верховной власти, усиливающей или ослабевающей социальный контроль. Историк Б.Н. Миронов пишет: «Абсолютное число зафиксированных преступлений с 1803 - 1808 гг. по 1911 - 1913 гг. возросло почти в 12 раз, но с учетом роста населения - в 2,9 раза. В течение изучаемого времени уровень преступности изменялся: до отмены крепостного права он имел тенденцию к снижению, а после эмансипации - к повышению. Индекс преступности в 1851 - 1860 гг. составлял 95 % от уровня начала XIX в., а в 1911 - 1913 - 305 % от уровня 1851 - 1860 гг. В пореформенный период преступность непрерывно возрастала, с одной остановкой в 1890-х гг. Ни до, ни после эмансипации преступность не изменялась линейно. Она возрастала в либеральное царствование Александра I, уменьшалась при консервативном правлении Николая I, затем вновь, но на этот раз весьма значительно - в 2.7 раза, возросла в реформаторскую эпоху Александра II, затем уменьшилась при консервативном царствовании Александра III и вновь выросла на 55 % при противоречивом и неустойчивом правительственном курсе Николая

II... Как явствуют различные показатели преступности, чем жестче был император, чем консервативнее было царствование, чем тверже проводилась соответствующая внутренняя политика, тем ниже была преступность... »[606]. Заметно, что данные тенденции были характерны для России советского периода истории, когда на смену росту преступности в 1920-ее в силу политико- экономических и идеологических причин пришел период стабилизации и снижения преступности, когда советское общество поставило задачу по формированию новой нравственно развитой и культурной личности.

Совершенно иначе складывается ситуация в постсоветской России, когда опора на один закон без должной системы воспитания в условиях духовного кризиса обернулась катастрофическим ростом преступности и полуанархическим состоянием российского общества. Очевидно, что первопричины неправомерного поведения лежат не в качестве закона и полицейского контроля, а в нравственной и духовной девальвации традиционных ценностей и потерей образа идеальной личности с соответствующей системой воспитания, включая правовое воспитание.

Охранители предложили альтернативу слабой государственной системе юридического регулирования поведения людей и в особенности перевоспитания преступивших через закон собственной совести. Во главе угла должна быть христианская идея всепрощения, сострадания и братской любви. И.А. Ильин цель государственного наказания видел в воспитании здорового высоко нравственного правосознания правонарушителя. Если же правонарушитель раскаялся и принял правовой идеал, то и государственное наказание теряет для него всякий смысл и работает вхолостую. И.А. Ильин указывал: «Уголовное наказание имеет и только и может иметь одно единое назначение: принудительное воспитание правосознания. Присудить человека к наказанию значит признать, что его правосознание находится в данный момент в таком состоянии, что для него необходимо подвергнуть его обязательному, публично организованному

взращиванию и укреплению; это значит признать, что он не может быть предоставлен без дальнейших мероприятий обычной нормальной жизни, свойственной человеку как самоуправляющемуся духовному центру; это значит признать, что за период времени между преступлением и судом он не сумел

644

самостоятельно познать неправоту самовоспитания» .

Христианская модель исправления порочных людей должна строиться на следующих началах:

- отношение к преступнику как к несчастному, разорвавшему связь с благодатью соборного общения людей;

- сохранение братского, милосердного отношения к правонарушителю, согрешившему, нуждающемуся в перерождении правосознания;

- возможность нравственного, духовного перерождения и возрождения преступника с возвращением его в лоно церкви и общества.

В «Братьях Карамазовых» старец Зосима сравнивает государственный суд над преступником с христианским отношением к оступившемуся: «И что было бы с преступником, о Господи! Если б и христианское общество, то есть церковь отвергло его подобно тому, как отвергает и отсекает его гражданский закон? Что было бы, если б и церковь карала своим его своим отлучением тотчас же и каждый раз вослед кары государственного закона? Да выше не могло бы и быть отчаяния, по крайней мере для преступника русского, ибо русские преступники еще веруют... Но церковь, как мать нежная любящая, от деятельной кары сама устраняется, так как и без ее кары слишком больно наказан виновный государственным судом, и надо же его хоть кому-то пожалеть... кроме установленных судов, есть у нас, сверх того, еще и церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым и все еще дорогим сыном своим, а сверх того, еще и сохраняется, хотя бы даже только мысленно, и суд церкви, теперь хотя и не деятельный, но все же живущий для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно, инстинктом души его, признаваемый... если бы действительно наступил суд церкви, и во всей своей силе, то есть если бы все общество обратилось лишь в церковь, то не только суд церкви повлиял бы на исправление преступника так, как никогда не влияет ныне, но, может быть, и вправду самые преступления уменьшилось бы в невероятную долю. Да и церковь, сомнения нет, понимала бы будущего преступника и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем ныне, и сумела бы возвратить отлученного, предупредить замышляющего и возродить падшего. Правда, - усмехнулся старец, - и теперь общество христианское пока еще само не готово и стоит на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то и пребывают все же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено свершиться!»645.

Очевидно, что среди целей уголовного наказания, предусмотренных Уголовным Кодексом Российской Федерации, фактически превалирует лишь восстановление социальной справедливости. Такие цели как предупреждение преступлений и исправление осужденных с учетом статистики преступности, в особенности рецидива преступлений не обеспечиваются российским законодательством и юридической практикой. По данным Правительства РФ в 2010 г. в учреждениях уголовно-исполнительной системы находилось 700 тыс. человек из 1 млн. 200 осужденных; из почти 50 % лиц, осужденных к лишению свободы - это лица, совершившие преступления повторно. Заметна тенденция роста в местах лишения свободы лиц, совершивших тяжкие и особо тяжкие преступления (80 %), 90 % больных хроническими заболеваниями, 80 % потеряли или не имели трудовых навыков. Налицо, социальная, культурная и физическая деградация осужденных. Превентивная и воспитательная функция уголовного законодательства и уголовно-исполнительного законодательства тем самым ставится под сомнение, обеспечивается лишь временная изоляция правонарушителя от общества. Весьма фиктивно на фоне данных о рецидиве

преступлений выглядит ст. 1 Уголовно-исполнительного Кодекса РФ, которая

646

основной целью исполнения наказания указала исправление осужденных .

C удовлетворением, можно констатировать, что в основу государственной политики России в пенитенциарной системе с 2010 г. вплоть до 2020 г. положены предложенные еще консерваторами идеи перевоспитания и последующей адаптации осужденных. Еще в 2006 г. Правительство РФ не ставило цели подготовки осужденного к жизни в обществе, а концентрировалось на материально-техническом обеспечении уголовно-исполнительной системы[607] [608].

C 2010 г. государство в качестве ведущих задач в сфере исполнения наказаний определило: 1) изменение идеологии применения основных средств исправления осужденных в местах лишения свободы с усилением психологопедагогической работы с личностью и подготовки ее к жизни в обществе; 2) разработка форм проведения воспитательной работы, организация образовательного процесса и трудовой занятости осужденных в новых условиях отбывания наказания. В качестве одной из мер по социализации осужденного, подготовке к законопослушному поведению в обществе «Концепция развития уголовно-исполнительной системы до 2020 г.» предусмотрела создание особой службы пробации - института надзора за бывшим осужденным и помощи в трудоустройстве, психологической адаптации к жизни в обществе[609].

Таким образом, в рамках таких элементов российской правовой системы как правотворчество, правоприменение и в сфере правового воспитания консервативная правовая идеология сформулировала следующие предложения.

Во-первых, консерваторы отдавали первенство религиозно-нравственным регуляторам поведения, подчеркивая слабость и ограниченность закона в жизни общества. Поступок человек определяется его совестью, верой, а не требованиями закона, которые рассчитаны лишь на тех порочных людей, которые не совершают зла из-за страха перед наказанием. Охранители по сути дела сформулировали

закон, согласно которому потеря религиозных основ человеком приводит к его нравственному беззаконию, возрастанию юридических начал, но не обеспечивающих как прежде совестливого поведения людей. Выступая за сохранение и возрождение традиционных христианских основ жизни, консерваторы указывали на слабость законов в удержании преступников от зла и его перевоспитании649. По их мнению, необходимо постепенно вопросы осуждения за зло, исправления преступника передавать в руки соборной церкви - самой общины верующих, что позволит преступнику почувствовать муки совести, раскаяться и снова войти за свои добрые дела в церковь, получив благодать Бога.

Сравнительный анализ динамики преступности в России в течение последних двух столетий показывает, что в условиях господства традиционного общества в России был низкий уровень преступности. Модернизация России, разрушение традиционного общества привели к значительному росту преступности - в 3 раза к концу XIX в. Хотя уровень преступности был и начале XX в. ниже, чем в странах Западной Европы в 1,3 - 1, 5 раза, где доминировал формальный закон как превалирующий социальный регулятор. После февраля 1917 г. вновь произошел рост преступности как следствие разрушения государства и потери нравственных ориентиров, которые стабилизировался и снизился с 1930 - 1940 - хх гг., причем за счет не доминирования законнического правосознания, а формирования советской властью с помощью системы воспитания, образования и пропаганды образа идеального человека и привития необходимых нравственных ценностей, удерживающих от поведения, отклоняющегося от требований социальных норм.

Во-вторых, консерваторы предлагали альтернативы формализованному государственному правосудию - суд общины, суд совести, Божий суд, способные нравственно перевоспитать оступившегося человека и предотвратить новые проявления греха, зла и преступления.

В-третьих, традиционалисты стояли на позиции духовного воспитания личности как основы правовой культуры и опоры правопослушного поведения личности, а также усиления правового воспитания государственных служащих, юридических кадров как средства превенции их нравственного вырождения.

Очевидно, что опыт и теоретический потенциал, накопленный при реализации политики «консервативной стабилизации» может быть использован в современной России, когда нестабильная модернизация России и кризисные процессы во всех сферах жизни вновь требуют взвешенной и национально ориентированной политики в интересах сохранения российской цивилизации. Безусловно, нельзя не видеть и другую крайность, которую обнаруживает охранительство - стремление к консервации существующих порядков и отказ от назревших политических решений. Такой подход, в основном связанный с узкими интересами бюрократии в сохранении власти и порядков в своих интересах, ведет к гибельным последствиям для государства - утрате доверия, дерегуляции, аномии и потере власти. Отчасти современный курс политического развития сочетает и модернизационные эффекты и проблему чрезмерной консервации отрицательных сторон экономической и политико-правовой жизни общества. Необходима в этом смысле «золотая середина» - умеренный и прагматичный консерватизм, а не радикализм или сугубо «охранительство» власти как таковой.

<< | >>
Источник: Васильев Антон Александрович. Консервативная правовая идеология России: сущность и формы проявления. Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук. Екатеринбург 2015. 2015

Еще по теме Концепция «консервативной стабилизации» в российской консервативной правовой идеологии:

  1. 3. Теория современного монетаризма.
  2. Содержание
  3. Введение
  4. Понятие консервативной правовой идеологии России
  5. Сущность и основные течения консервативной правовой идеологии России
  6. Гносеологические и аксиологические основания консервативной правовой идеологии России
  7. Консервативная правовая идеология в России и Западной Европе: сравнительный анализ
  8. Понятие права в консервативной правовой идеологии России
  9. 4.2. Консервативная правовая идеология России как формальный источник права: исторические аспекты
  10. Концепция «консервативной стабилизации» в российской консервативной правовой идеологии
  11. Заключение
  12. § 2.2. Юридические механизмы защиты прав человека в условиях этнорелигиозных конфликтов и правоохранительная деятельность государства
  13. 2.1. Причины правового нигилизма и формы его проявления и развития в общественном сознании дореволюционной России
  14. § 1. Истоки и типология либеральной и неолиберальной доктрин в России конца XIX - начала XX вв.
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -