<<
>>

9.2. Понятийный и классификационный аппарат учения: криминалистическая версия

К

числу центральных понятий учения о криминалистической версии и планировании судебного исследования относятся понятия криминалистической версии и ее разновидностей, природы криминалистической версии, ее базы (оснований для построения), планирования элементов судебного исследования, его принципов и условий, плана расследования.

Понятие криминалистической версии. Как уже указывалось, первое определение версии было предложено Б. М. Шавером в 1940 г. Все последующие определения, в зависимости от того, на чем делался акцент их авторами, можно подразделить на логические, содержательные и функциональные. В первых раскрывается природа версий, во вторых делается упор на характеристику объектов, объясняемых версией, в третьих — на ее функциональную роль в доказывании.

Логические определения криминалистической версии, в целом, сводятся к указанию на то, что версия является разновидностью гипотезы либо сходна с ней. “Версия в судебном исследовании, — пишет А. А. Старченко, — есть не что иное, как одна из гипотез, одно из возможных предположений, объясняющих происхождение или свойства отдельных обстоятельств преступления или событие преступления в целом”[890]. Эту же мысль высказал и М. С. Строгович: “По своей логической структуре версия является видом, формой гипотезы, и проверка каждой версии происходит тем же путем, каким проверяются гипотезы в любой области научной и практической деятельности”[891]. Аналогичные позиции заняли А. Н. Васильев, А. Р. Шляхов, И. М. Лузгин, А. М. Ларин, А. А. Эйсман и некоторые другие авторы[892].

Вторая точка зрения на логическую природу версии, на первый взгляд, близка к изложенной, а иному читателю может показаться и тождественной ей. Она заключается в том, что версия объявляется категорией, сходной с гипотезой.

“Всякая версия по своей логической природе сходна с тем, что в науке называют гипотезой”, — писал С. А. Голунский[893]. Но, указывая в общей форме на сходство с гипотезой, сторонники этой точки зрения основное внимание обращают на выявление отличий от гипотезы вообще, а не от какой-либо из ее разновидностей. Так, в той же работе С. А. Голунский писал, что отличие версии от гипотезы заключается в характере объясняемых ими фактов и в степени их научной обоснованности[894]. Г. В. Арцишевский считает, что следственную версию от гипотезы (вообще, а не какой-либо ее разновидно­сти) отличают процессуальный порядок проверки; динамичный, поисковый характер; возможность активного противодействия ее проверке со стороны заинтересованных лиц; содержание (юридически важные обстоятельства дела). Затем он говорит об отличии версии от научной гипотезы, заключающемся в том, что последняя не всегда может быть подтверждена достигнутым уровнем практики[895].

Мы полагаем, что внутренние противоречия приведенной позиции названных авторов по вопросу о логической природе версии коренятся в том, что под гипотезой они понимали лишь одну ее разновидность — на­учную гипотезу, — отличия от которой и стремились показать при характеристике версии. Между тем, помимо научной гипотезы, в логике различают еще и частную и рабочую гипотезы.

Научная гипотеза — это предположение о закономерностях развития общества, природы или мышления, то есть о явлениях, имеющих общий характер. В отличие от научной частная гипотеза относится к какому-либо одному или нескольким фактам, явлениям, объясняет только их. Рабочая, или временная, гипотеза, касаясь, как и частная, одного факта или группы фактов, является, в отличие от частной гипотезы, их условным объяснением, носящим временный характер и используемым лишь для дальнейшего исследования.

Представляется наиболее правильным рассматривать версию как разновидность частной гипотезы. Объясняя сущность, происхождение и связи отдельных фактов, версия, как иная частная гипотеза, не претендуя на установление законов природы, общества, мышления, имеет значение только для данного случая[896].

Следственную версию иногда рассматривают как разновидность рабочей гипотезы[897]. Очевидно, здесь определенную роль играет привлекательность самого термина. Однако такой взгляд на природу версии представляется ошибочным. Рабочая гипотеза представляет собой временное, переходное объяснение факта или явления, объяснение, требу­емое лишь для данного этапа исследования. Криминалистическая версия не носит временного характера. Будучи выдвинутой, она претендует на истинность, то есть постоянство объяснения. Версии заменяются другими не потому, что они носят временный характер, а потому, что они опровергнуты как ложные.

Признавая версию частной гипотезой, мы в то же время должны придти к выводу, что версия составляет самостоятельную разновидность частной гипотезы, отличающуюся от других ее разновидностей. Все то, что говорится в литературе об отличии версии от гипотезы вообще или от научной гипотезы в частности, следует рассматривать под углом зрения частногипотетической природы версии. Суммируя эти отличия, названные в работах С. А. Голунского, И. М. Лузгина, А. М. Ларина, Г. В. Арцишевского, можно сказать, что версия отличается от иных частных гипотез тем, что она:

¨ конструируется и используется в специфической сфере общественной практики — уголовном судопроизводстве;

¨ объясняет факты и обстоятельства, имеющие значение для установления истины по делу;

¨ должна быть проверена в ограниченный законом срок;

¨ проверяется специфическими методами, обусловленными законом;

¨ проверяется в условиях, когда возможно активное противодействие такой проверке со стороны заинтересованных в сокрытии истины лиц.

Как легко убедиться, отличия версии от иных частных гипотез отражают общие отличия судебного исследования от исследования научного.

С несколько иных позиций подошел к определению логической природы версии А. Ф. Зелинский. Он считает, что версия может быть как гипотезой, так и прогнозом: “Когда выдвигается предположительное объ­яснение известному обстоятельству, имеет место гипотеза.

Когда на осно­вании этих гипотез и установленных фактов выдвигается вероятностное суждение о неизвестном в данное время факте, происходит прогнозирование”[898]. Правда, в последующих своих рассуждениях он сузил свое пред­ставление о версии как разновидности прогноза, обращенного в прошлое, лишь предположениями в отношении виновности конкретного лица. По его мнению, это есть не что иное, как прогнозирование индивидуального поведения в момент расследуемого события. Такой подход, как считал А. Ф. Зелинский, теоретически обосновывает использование методологии индивидуального прогнозирования для построения версий[899].

Думается, что с доводами А. Ф. Зелинского едва ли можно согласиться. Во-первых, представляется более верным точка зрения тех авторов, которые считают, что прогноз всегда обращен в будущее, а не в прошлое, как версия[900]. Версия объясняет уже случившееся, существовавшее или существующее, но такое существующее, причина которого лежит в прошлом, связана с преступлением, то есть с тем, что для следователя или другого субъекта судебного исследования лежит в прошлом. Во-вторых, как уже отмечалось, не всякое предположение следует считать версией. Умозаключения, которые мы строим на основе версии, тоже носят предположительный характер: они базируются на допущении, что версия верна. О прогнозе можно говорить как раз применительно к этим умозаключениям — следствиям из версии. Их выведение, действительно, носит прогностический характер: прогнозируется возмож­ность их установления, их обнаружения в будущем — при осуществлении планируемых для этой цели следственных действий. Правда, с некоторой натяжкой можно говорить о прогностическом характере розыскных версий следователя, содержащих, скажем, предположения о путях будущего (по отношению к моменту выдвижения версии) перемещения разыскиваемого лица[901].

Сказанное отнюдь не означает, что мы отрицаем возможность использования методики криминологического прогноза в криминалистике и следственной практике, в частности, методики прогнозирования, предвидения индивидуального поведения.

С нашей точки зрения, эту методику можно использовать с двоякой целью:

1. На основе данных о личности, относящихся ко времени, предшествующему моменту совершения преступления, можно прогнозировать возможное поведение этой личности во время расследуемого события и таким образом решать вопрос: “Мог ли этот человек с его личными особенностями, мировоззрением и установками при данных обстоятель­ствах совершить инкриминируемое ему преступление?”[902] Здесь не нару­шается наше представление о прогнозе как о предположении, обращенном в будущее, так как прогноз направлен от более далекого прошлого к менее далекому, то есть по отношению к исходным для прогноза данным — в будущее.

2. Для криминалистического прогноза о возможном поведении данного человека в будущем, в ходе расследования, при существующей или измененной следственной ситуации. В этом случае использование методики криминологического прогнозирования ничем принципиально не отличается от иных вариантов использования криминалистикой данных и других наук для разработки своих рекомендаций практике[903].

Являясь по своей природе гипотезой, предположительным объяснением факта, явления, версия в то же время не может быть отождествлена с любым предположением, возникшим в процессе доказывания. Отличия версий от иных предположений определяются прежде всего ее содержанием.

Содержательные определения криминалистической версии акцентируют внимание на круге и характеристике объясняемых версией объектов (фактов, явлений). Высказываемые по этому поводу мнения сводятся, в сущности, к двум точкам зрения на содержание криминалистической версии.

Согласно первой и наиболее распространенной из них криминалисти­ческая версия по своему содержанию может относиться как ко всему событию в целом, ко всей совокупности имеющихся и подлежащих объяснению фактов, так и к отдельным элементам, обстоятельствам события, группам фактов и даже единичным фактам. Такого мнения придержи­ваются А. И.

Винберг, Г. М. Миньковский, Р. Д. Рахунов[904], А. Н. Василь­ев[905], И. М. Лузгин[906], И. Ф. Пантелеев[907], А. А. Эйсман[908], С. И. Медведев[909] и большинство других криминалистов и процессуалистов. Так, еще в 1960 г. А. Н. Васильев писал, что версия — это предположение “о наличии преступления в исследуемом событии, его характере, элементах состава преступления, отдельных обстоятельствах и их значении, а также о виновных лицах, формах вины, мотивах и целях преступления”[910].

Толчком к формированию второй точки зрения послужил тезис В. И. Теребилова о существовании версий вообще как предположительного объяснения любого факта в процессе расследования и следственных версий — предположений относительно “основных, наиболее сущест­венных обстоятельств, которые в совокупности образуют то, что в уголовном праве носит наименование — состав преступления”[911]. Разделяя эту позицию, Г. В. Арцишевский пришел к выводу, что версия расследования или следственная версия есть “предположение в отношении еще не установленного существа расследуемого события или еще не установленных признаков состава преступления”[912] и что версией может именоваться лишь то предположение, которое основано на всей совокупно­сти известных фактов, а не на одном каком-либо из них. Позднее, развивая эту мысль, он писал: “Целесообразно сохранить наименование “след­ственной версии” только за общими предположениями, представляющи­ми собой различные варианты “системных” объяснений реально сущест­вующей “системы” объективных обстоятельств проверяемого события”[913]. Аналогичны взгляды и Г. Н. Александрова[914].

К высказанным уже нами критическим замечаниям по поводу данной концепции[915] можно добавить следующее.

Совокупность исходных данных не имеет абсолютного значения, не зависимого от того, для построения какого предположения они являются исходными. Границы совокупности определяются уровнем построенного на этих исходных данных предположения. Если совокупность всех вооб­ще данных, известных к моменту выдвижения версии, назвать генеральной совокупностью, то в рамках последней можно выделить совокупности, объединяющие меньшее число данных. Построенные на их основе версии будут относиться к версии, охватывающей генеральную со­вокупность, как части к целому. Но каждая такая версия (их, как известно, именуют частными) будет охватывать полностью свою совокупность исходных данных, то есть обладать тем самым признаком “полного использования исходных данных”, который Г. В. Арцишевский считает “обя­зательным признаком следственной версии и в силу логических требований к гипотезе”[916]. Именно благодаря такому подвижному пониманию совокупности исходных данных и возможно существование гипотез разных уровней.

Рассматриваемый вопрос имеет еще один аспект исследования. Речь идет о том, каким признаком должны обладать исходные данные и факты, в отношении которых строятся версии. Мы полагаем, что этим признаком является относимость к делу, связь с предметом доказывания.

Резюмируя сказанное, можно сделать следующие выводы.

Версия — это обоснованное предположение о факте, явлении. В процессе доказывания в отношении исследуемых фактов могут возникать различные предположения, суждения, догадки. Но эти предположения только тогда могут стать версией, когда они основаны на известных фактических данных, базируются и объясняют всю соответствующую совокупность таких данных. В этом находит свое выражение такой признак криминалистической версии, как ее реальность в данных обстоятельствах места и времени.

Версия — это предположение о факте, явлении, относящемся к делу. Не могут считаться версиями предположительные объяснения фактов, никак не связанных с предметом доказывания. В этом находит свое проявление другой признак версии — ее относимость.

Содержательная характеристика версии неразрывно связана с ее функциональным определением.

Функциональные определения версии преследуют цель выявления ее роли в судебном исследовании в целом, в расследовании, производстве экспертиз и т. п.

Существуют три аспекта рассмотрения функционального значения версии: гносеологический, организационный и тактический.

С гносеологической точки зрения версию рассматривают как метод (или средство) познания истины в уголовном судопроизводстве. “Как метод познания, — пишет И. М. Лузгин, — версии обеспечивают установление и исследование связей между сложными юридическими констру­кциями, существующими в виде абстракций, отображающих конкретные “живые” факты объективной действительности”[917]. Такой взгляд на версию оправдан ее логической природой. Однако если быть точным, то следует признать, что сама по себе версия не является средством приращения знания, средством перехода от вероятности к достоверности в судебном исследовании. Такую роль играет процесс проверки версии.

А. М. Ларин прав, когда рассматривает версию как “весьма специфическое, сложное, отнюдь не зеркальное отражение” (образ) действитель­ности. В этом отражении результаты восприятия следов события вступают в сложное активное взаимодействие со всей суммой знаний, почерпнутых следователем из своего личного опыта, коллективной практики, положений науки. На этой базе возникают новые образы события, реально несовместимые, но сосуществующие в сознании следователя. “Такое состояние — необходимая предпосылка дальнейшей практической познавательной деятельности, которая в конечном счете может и должна привести к установлению единственного образа, вполне адекватного происшедшему событию. Следовательно, версия представляет определенный момент в познании обстоятельств уголовного дела — первоначальное исходное отображение фактов действительности”[918]. Это именно исходный момент процесса познания, определяющий его направление и цели, конкретные средства и ожидаемые результаты.

Поиск путей применения в криминалистике и доказывании метода моделирования, плодотворные исследования в этой области, предпринятые И. М. Лузгиным, А. Р. Ратиновым, А. А. Эйсманом, Л. Я. Драпкиным и другими криминалистами, привели к возникновению представления о версии как об одном из важнейших элементов мысленной модели (И. М. Лузгин) или идеальной информационно-логической (вероятност­ной) модели (А. Р. Ратинов). Считая такой взгляд весьма продуктивным, так как он “открывает возможность нового подхода к сущности версии, к ее генезису на основе понятий и концепций, разрабатываемых в теории моделирования”, А. М. Ларин демонстрирует “испытание” версии в процессе мысленного эксперимента по конкретному делу и заключает, что результатом этого мысленного эксперимента явилось новое знание не только о возможных обстоятельствах дела, но и об источниках фактических данных, которые могут подтвердить проверяемую версию[919].

Принадлежа к числу сторонников метода моделирования и рассматривая его как один из общенаучных методов криминалистики, мы тем не менее не склонны переоценивать эвристическое значение использования некоторых его понятий, терминов и рекомендаций для решения задачи повышения практической эффективности ряда сложившихся понятий и категорий криминалистики. Представляется, что именно так об­стоит дело и в рассматриваемом случае.

Именуя версию мысленной моделью, или моделью информационно-логической, а процедуру выведения следствий из версии — ее испытанием в ходе мысленного эксперимента, мы фактически ничего не добавляем к гносеологической характеристике версии и ее роли в судебном исследовании. Версия продолжает оставаться проблематическим знани­ем, пробелы в котором не восполняются, а достоверность которого не по­вышается от ее переименования в мысленную модель, во всяком случае на современном уровне криминалистики и моделирования. И не случайно А. М. Ларин завершает предпринятое им “испытание” версии путем мыс­ленного эксперимента словами, которые опровергают все, сказанное им ранее о практическом значении этой мысленной процедуры: “Никакие размышления не заменяют собирания доказательств. Максимум того, что может дать мысленный эксперимент для расследования, — это испы­тание версии и развитие ее вплоть до предположения о возможных источниках доказательств”[920]. Нам остается только добавить, что предположения об источниках доказательств возникают при определении путей проверки следствий и что об этом неоднократно писалось в криминалис­тической и процессуальной литературе задолго до того, как возникла са­ма идея применения метода моделирования в судебном исследовании[921].

Подчеркивая роль версий как метода познания истины в судебном исследовании, мы полагаем, что это вовсе не означает признания исключительности этого метода, признания некоей специфической формы мышления при выдвижении версий и в процессе их проверки. Между тем в последнее время в литературе встречаются именно подобные утверждения. Так, А. Р. Ратинов, выступивший в свое время с утверждением о существовании специфического “следственного мышления” (свое отношение к этому утверждению мы выразили в первом томе настоящего Ку­рса), полагает, что существует “версионное мышление” как такая разновидность “следственного мышления”, признаком которой является гармоническое сочетание анализа и синтеза[922].

Если рассматривать версию как разновидность частной гипотезы, а следовательно, процесс выдвижения версий как мышление в форме ги­потезы, протекающее по единым законам процесса познания, то едва ли в этом процессе остается место для специфического “версионного мы­шления”. Кстати, гармоническое сочетание анализа и синтеза является условием и предпосылкой успешности всякой мыслительной деятельности независимо от того, идет ли речь о построении версии или об обнаружении новых залежей полезных ископаемых, оценке политической ситуации или искусственном разведении осетровых рыб. И разве А. Р. Ратинов не опровергает сам себя, когда пишет: “...версия и гипотеза — однозначные формы мышления — имеют одинаковую логическую и психологическую структуру. Гипотеза о жизни на Марсе, предположительный диагноз врача, версия о характере происшествия по природе своей однотипны. Версия возникает в том же порядке и на той же основе, проходит те же этапы развития, имеет такую же структуру и не может отвечать каким-то иным требованиям. Как частная гипотеза, охватывающая какое-то отдельное событие или явление, версия вовсе не является специфическим средством, присущим только процессу расследования... Всякие попытки усмотреть принципиальное отличие гипотезы от версии и какую-либо специфику последней в познавательном механизме представляются бесплодными”[923]. Любой противник концепции “версионного”, а заодно и “следственного” мышления с удовлетворением подпишется под этими словами!

Выяснение гносеологической роли версии требует анализа исходных данных, служащих базой для ее построения и одновременно ею объясняемых. Такой базой, по общему мнению, являются фактические данные. Эти фактические данные могут быть почерпнуты как из процессуальных (доказательства), так и из непроцессуальных (ориентирующая информация) источников.

На первых порах в качестве основания для построения версий указывали только доказательства. Однако уже в 1957 г. Г. Н. Мудьюгин отмечал, что данные, используемые для построения версий, могут быть почерпнуты из любых источников, в числе которых могут фигурировать даже анонимные письма и слухи[924]. Это положение стало общепризнанным, хотя нередко сопровождается рекомендациями соблюдать осторожность и осмотрительность при использовании информации, почерпнутой из подобных источников[925].

Опираясь на исходные данные, версия должна не просто объяснить их, но и раскрыть все виды связи между ними. Содержание версии, разумеется, всегда шире содержания исходных данных, так как включает и предположение о фактах, еще не установленных. Однако при этом содержание исходных данных должно полностью укладываться в содержание версии. Если версия не может объяснить все известные в момент ее выдвижения фактические данные, это означает:

¨ а) что факт, выходящий за пределы содержания версии, не имеет отношения к данному событию, не связан с ним;

¨ б) что версия в целом нереальна, не отражает объективно суще­твующей между фактами связи и не может служить направлением в расследовании;

¨ в) что версия нуждается в корректировке с тем, чтобы объяснить всю совокупность имеющихся фактических данных.

Наряду с конкретными фактическими данными, существенную роль при построении версий играют справочные сведения обобщенного характера, в том числе обобщенные положения науки и практики. В этой связи следует остановиться на так называемых типичных версиях.

Под типичной версией понимается наиболее характерное для данной ситуации с точки зрения соответствующей отрасли научного знания или обобщенной практики судебного исследования (оперативно-розыс­кной, следственной, судебной, экспертной) предположительное объясне­ние отдельных фактов или события в целом. Например, смысл таких след­ственных версий заключается в объяснении события при минимальных исходных данных, что необходимо для выбора направления расследования. Однако типичные версии имеют лишь ограниченное познавательное значение. Основываясь на минимальных исходных данных, они могут дать только самое общее объяснение события, еще недостаточное для успешного завершения расследования. Поэтому типичная версия неизбежно конкретизируется в процессе доказывания по мере накопления следователем необходимой информации.

Возражая против нашего определения типичной версии и ее познавательной роли в судебном исследовании, А. М. Ларин в своей интересной и содержательной книге “От следственной версии к истине”, являющейся, по нашему мнению, одним из наиболее фундаментальных исследований проблемы версий в литературе, писал: “Такое разъяснение представляется несколько противоречивым. В самом деле, чтобы судить, что характерно, а что не характерно, необходимо знание деталей, но этого знания у нас, очевидно, нет, когда “исходные данные минимальны”... Противоречие обнаруживается при анализе приведенного Р. С. Белкиным примера: “Так, одного факта обнаружения трупа достаточно для выдвижения таких версий, как версия об убийстве, самоубийстве, несчастном случае и ненасильственной смерти”. Названные события — убийство, самоубийство, несчастный случай и ненасильственная смерть — в своей совокупности составляют не предположительные, а действительные причины всех известных случаев наступления смерти... Подобный набор типичных версий представляет не пред­положительное, а положительное знание, отражающее не конкретную ситуацию, а все известные, обобщенные предыдущей практикой ситуации данного рода”[926]. На основании этих рассуждений А. М. Ларин приходит к выводу, что типичную версию нельзя рассматривать как разновидность следственной версии.

Начнем с того, что прилагательное “характерное” в тексте относится не к оцениваемой ситуации, а к ее предположительному объяснению. Для того чтобы оценить ситуацию как характерную, действительно, необходимо знание деталей, которого нет при минимальных исходных данных. Но такое знание необязательно для выдвижения типичного предположения, характерного, следовательно, для целого типа ситуаций, объединяемых в данный тип лишь самыми общими признаками, а не деталями. В рассматриваемом примере таким общим признаком является наличие трупа как следствие наступления смерти. Едва ли этот признак можно отнести к числу требуемых А. М. Лариным “деталей”.

Действительно, совокупность типичных версий может представлять собой не предположительное, а положительное знание. Но это возможно лишь тогда, когда эта совокупность будет исчерпывающе полной, что бывает крайне редко, и лишь при объяснении события в целом, и тогда, когда в содержании исходных данных абсолютно нет никаких “деталей”, позволяющих исключить один или несколько элементов из указанной со­вокупности. Однако такое абсолютное отсутствие деталей можно представить себе, лишь полностью абстрагируясь от реальной действительности. Но, если из совокупности типичных версий исключен хоть один ее элемент, она перестает быть положительным знанием и становится совокупностью предположений. И уж тем более не является достоверным знанием единичная типичная версия, как следует из таблицы различий между следственной и типичной версиями, составленной А. М. Лариным[927]. Типичная версия — это своеобразный “зародыш” системы общих (а иногда частных) следственных версий по данному конкретному делу[928]. Нельзя ни отрицать их значения вообще, считая, что они противоречат творческому мышлению[929], ни превращать в некий эталон, абсолютизировать их значение, сводить к ним весь круг выдвигаемых версий[930].

Практическое значение типичных версий было подтверждено в последнее время успешной разработкой на их основе типовых программ действий оперативной группы по получении сообщения о происшествии. Такие типовые программы нередко находятся на вооружении дежурных частей органов внутренних дел. Они базируются на минимальной исходной информации, обобщенной типичной версией, и содержат в себе:

¨ указания на состав оперативной группы;

¨ перечень средств, составляющих оснащение группы;

¨ обязанности каждого участника группы;

¨ указания на субъекта и цели связи оперативной группы с органом внутренних дел.

Подобные карточки-инструкции программированных действий оперативных групп на местах некоторых происшествий были впервые разработаны ВНИИ МВД СССР в начале 70-х годов, одобрены руководством МВД СССР и разосланы на места в качестве методического пособия[931]. Практика подтвердила жизненность и полезность таких рекомендаций.

Второй аспект рассмотрения функциональной роли криминалистической версии в судебном исследовании — организационный. Этот аспект исследован в криминалистической науке преимущественно применительно к следственной версии. По общему мнению, версии опре­деляют направление расследования, являются его организующим началом и ядром планирования действий следователя. Эти истины бесспорны, и поэтому мы не будем на них останавливаться. Некоторых комментариев требует, пожалуй, лишь вопрос о роли версий в планировании расследования.

Версии составляют логическую основу планирования расследования. Но из этого, по нашему мнению, не следует, что: а) планирование расследования сводится к планированию проверки версий; б) версии — единственная основа планирования расследования.

Естественно, что планирование следственных действий, необходимых для проверки версий, составляет центральную часть плана расследования. Но, кроме этого, план расследования включает и другие процессуальные действия: предъявление обвинения, меры по обеспечению возмещения причиненного материального ущерба, признание потерпевшим, ознакомление с материалами дела и т. д.[932], а также организационно-технические мероприятия.

Помимо логической основы существуют процессуальные и тактичес­кие основы планирования расследования. Процессуальные основы — это требования закона о проведении обязательных процессуальных дей­ствий в определенные сроки, тактические основы — это тот тактический замысел, которым руководствуется следователь, определяя время и по­следовательность своих действий, очередность проверки версий, фор­мы взаимодействия с оперативным работником и т. д.

Наконец, третьим аспектом рассмотрения функциональной роли версии является тактический аспект. Версия — метод или средство установления истины по делу. Но чем является это средство с тактической точки зрения: тактическим приемом, основанием для принятия тактического решения или самим решением?

Касаясь этой стороны характеристики решения, Г. Н. Александров писал: “Версия, несомненно, имеет большое тактическое значение, ибо она определяет план следствия. Но вместе с тем версия — это больше, чем тактический прием, ее нельзя поставить в ряд ни с одним из следственных действий, хотя во многих случаях она опирается на эти действия, например на осмотр, обыск. В то же время сама версия предопределяет необходимость производства этих действий”[933].

Иначе оценивал тактическое значение версии А. Н. Васильев в своей докторской диссертации. Указывая, что разработка, построение следст­венных версий применяются для оценки собранных фактических данных и добывания новых доказательств путем предположительных выводов об их наличии, судя по имеющимся доказательствам, он сделал вывод, что “разработка следственных версий является одним из приемов расследования. Разработка следственных версий имеет черты, общие для расследования всех преступлений, и в объеме этих общих черт следст­венные версии, их построение и проверка входят в совокупность общих приемов расследования — следственную тактику”[934]. По смыслу этого высказывания можно заключить, что значение тактического приема А. Н. Васильев придавал не самой версии, а ее разработке, построению. Од­нако в дальнейшем он изменил свою позицию. В 1974 г. он уже назвал тактическим приемом не построение версии, а саму версию (“Тактичес­кий прием, основанный на логике, — следственная версия”[935]). Аналогичных взглядов он придерживался и впоследствии[936].

Ученик А. Н. Васильева А. Н. Гусаков в числе общих тактических приемов назвал использование версий, но не саму версию[937]. Что он имел в виду под “использованием” версий, осталось неясным.

Мы полагаем, что ни сама версия, ни ее построение и проверка, ни ее “использование” (если считать, что под ним имеется в виду оперирование версиями в процессе доказывания) не являются тактическими приемами[938]. Для доказательства этого достаточно воспользоваться теми признаками или свойствами тактического приема, которые называет сам А. Н. Васильев (не касаясь вопроса о верности этого перечня). Это: научный характер тактического приема; структурная принадлежность к системе приемов; рекомендательный характер тактического приема, возможность его применения и неприменения и выбора; законность; этичность; направленность на осуществление положений и норм уголовно-процессуального закона; способность помогать эффективному применению научно-технических средств[939].

Носит ли криминалистическая версия или процесс ее построения научный характер? На этот вопрос следует ответить утвердительно, если обратиться к логической природе версии, логическим правилам ее построения и выведения из нее следствий. Все это — область науки логики. Однако следует полностью согласиться с А. Н. Васильевым, что “нау­чная обоснованность тактических приемов, наличие в них элементов ло­гики и других наук отнюдь не означает, что всякое применение логики в следственной работе для решения вопросов, возникающих в процессе расследования, и т. д. может быть только в форме тактических приемов. Эти элементы логики, психологии, научной организации труда входят в со­держание всей деятельности по расследованию и повседневной работы следователя”[940]. Именно так и обстоит дело в рассматриваемом случае. Выдвижение и проверка версий, как логический процесс, составляет один из самых существенных элементов всего процесса доказывания, его мыслительную сторону, которую невозможно ограничить каким-либо одним этапом расследования или отдельным следственным действием.

Второй из названных А. Н. Васильевым признаков тактического приема вообще таковым не является: для того чтобы констатировать структурную принадлежность к системе приемов, следует сначала убедиться, что мы имеем дело с приемом. Возникает логическое противоречие, которое невозможно разрешить на его собственной основе.

Если рассматривать версию под углом зрения третьего признака, то мы должны будем сделать вывод, что следователь может выдвигать, а может и не выдвигать вообще версии, может предпочесть версии какой-то иной тактический прием (“возможность выбора”). Но положение о том, что версии во всех случаях являются обязательным элементом доказывания, что выдвижение версий составляет необходимый этап в работе следователя давно стало аксиомой и ни у кого, кроме, пожалуй, самого А. Н. Васильева, не вызывает сомнений[941]. Заменить версию каким-либо тактическим приемом невозможно: никакой тактический прием не способен выполнить функции версии. Стало быть, ни о каком выборе в данном случае не может быть и речи, а следовательно, и этот, по А. Н. Васильеву, признак тактического приема у версии отсутствует.

Версия есть предположение, гипотеза, и как таковая она не может быть законна или незаконна, этична или неэтична. Законными и этичными должны быть способы, тактические приемы проверки версии, это их свойства или признаки.

Направленность на осуществление положений и норм уголовно-про­цессуального закона не представляет собой специфического свойства та­ктического приема. Осуществление требований закона составляет цель всего судебного исследования, деятельности всех его участников, причем всех видов этой деятельности. Разве не очевидно, что закон реализуется не только с помощью тактических приемов, но и посредством над­зора прокурора, установления истины судом, осуществления защиты ад­вокатом? Выдвижение версий также направлено на осуществление норм закона, требующих установить истину по делу, но это вовсе не довод, чтобы считать версию тактическим приемом.

Точно так же не является признаком или свойством тактического при­ема “способность помогать эффективному применению научно-техниче­ских средств”. Очень многие тактические приемы никак не связаны с научно-техническими средствами, хотя и не перестают из-за этого быть тактическими приемами. Чем, например, помогает эффективному применению научно-технических средств такой бесспорно тактический прием, как установление психологического контакта с допрашиваемым, или такой тактический прием допроса, как деление темы свободного рассказа? Можно предвидеть возражение, что рассматриваемое свойство присуще не каждому тактическому приему, но тогда оно не должно быть включено в перечень общих для всех приемов свойств и не может вообще служить критерием для определения “структурной принадлежности к системе приемов”.

Итак, ни сама версия, ни само ее выдвижение не являются тактическими приемами. О тактических приемах, а точнее, о тактических рекомендациях или правилах, по нашему мнению, следует говорить лишь применительно к процессу выдвижения версии и, разумеется, к процессу ее проверки.

Интересно решал эту проблему Г. В. Арцишевский. Он назвал две группы тактических правил выдвижения версий. К первой относятся тактические правила об основаниях и времени выдвижения версий: версия должна быть реальной, то есть “привязанной” к имеющимся сведениям и фактам; версия может и должна учитывать не только достоверную, но и непроверенную информацию; версия (или системы версий) должна объяснить все имеющиеся данные о событии преступления; она не может отбрасываться до проверки противоречащих ей данных; версии должны выдвигаться как можно раньше, буквально в ходе осмотра места происшествия. Ко второй группе правил, которые он называет тактико-логи­ческими, Г. В. Арцишевский относит требования, чтобы версии были со­поставимы, альтернативны, а их ряд — исчерпывающим[942].

Пожалуй, вторую группу правил не следует относить к числу тактических, ибо, как указывает сам автор, они “прямо вытекают из логических правил деления понятия, разработанных традиционной логикой и обязательных при всякой научной классификации”[943], то есть не содержат в себе ничего специфически тактического.

Общие определения версии объединяют в себе, как правило, все три названных аспекта рассмотрения этого понятия. Литература вопроса со­держит значительное число таких определений, сходных между собой в основных чертах. Поэтому мы остановимся лишь на трех определениях версии, сформулированных А. Н. Васильевым, А. М. Лариным, Л. Я. Драпкиным и И. Ф. Герасимовым. Два из них относятся к следственным версиям, третье определяет версию, как криминалистическое понятие.

Определение А. Н. Васильева: ”Следственную версию можно охарактеризовать как индуктивное умозаключение следователя в форме предположения, основанное на фактических данных, о событии преступления и его отдельных обстоятельствах, подлежащее проверке по логическим правилам дедукции”[944].

Определение А. М. Ларина: ”Следственная версия — это строящаяся в целях установления объективной истины по делу интегральная идея, об­раз, несущий функции модели исследуемых обстоятельств, созданный воображением (фантазией), содержащий предположительную оценку наличных данных, служащий объяснением этих данных и выраженный в форме гипотезы”[945].

Определение И. Ф. Герасимова и Л. Я. Драпкина: ”Криминалистичес­кая версия — это обоснованное предположение субъектов познавательной деятельности (следователь, прокурор, оперативный работник, судья, эксперт), дающее одно из возможных и допустимых объяснений уже выявленных исходных данных (фактическая база), позволяющее на их ос­нове во взаимодействии с теоретической базой вероятностно (неодно­значно) установить еще не известные обстоятельства, имеющие значение для дела”[946].

В принципе, все три определения представляются правильными, хотя в определении А. Н. Васильева нет указания на функциональное назначение версии. Но учитывая, что именно общее определение понятия не может быть исчерпывающим, с этим пробелом можно примириться. Нам кажется, что все определения как раз страдают излишней детализацией, особенно третье, а поскольку все детали они, естественно, охватить не могут, то такая детализация и является их недостатком.

Учитывая эти замечания и имея в виду главное, можно следующим образом определить криминалистическую версию.

Криминалистическая версия — это обоснованное предположение относительно отдельного факта или группы фактов, имеющих или могущих иметь значение для дела, указывающее на наличие и объясняющее происхождение этих фактов, их связь между собой и содержание и служащее целям установления объективной истины.

Многочисленные классификации криминалистических версий можно свести к следующим основным видам:

¨ по субъекту выдвижения — версии следственные, оперативно-ро­зыскные, судебные, экспертные[947] (разновидностью следственных ве­рсий являются розыскные версии следователя);

¨ по объему (кругу объясняемых фактов) — общие и частные;

¨ по степени определенности — типичные и конкретные.

Несколько замечаний по поводу некоторых других классификаций версий, встречающихся в литературе.

Л. Я. Драпкин предлагал классифицировать версии по степени сложности структуры на комплексные, выдвигаемые в отношении нескольких обстоятельств, и простые, выдвигаемые по одному обстоятельству; по формам их логических взаимоотношений — на совместимые и несовместимые; на основные и контрверсии[948]. Первая из этих классификаций, как нам кажется, лишена всякого практического значения. Ее фун­кции — в необходимых пределах — с успехом выполняет классификацию версий по объему. Вторая классификация, как представляется, также не несет никакой функциональной нагрузки. Если версии относятся к одному и тому же обстоятельству, то они не могут быть совместимыми, если к разным — то они не должны быть несовместимыми. Здесь, в сущности, нет никакой необходимости в классификации. Что касается контрверсии, то это понятие имеет значение преимущественно в одном случае: при принятии дела к своему производству судом, когда гарантией объективности его рассмотрения будет проверка наряду с версией обвинения и контрверсии[949].

И. М. Лузгин различает версии, кроме их общепринятых классификаций, по степени вероятности (маловероятные, вероятные, более вероятные), по времени их построения (прежние и новые), по отношению к предмету доказывания (оправдательные и обвинительные)[950]. Первые две классификации нам кажутся лишенными строгого основания и четких критериев. Последняя носит чисто процессуальный формальный характер. Практически оправдательные и обвинительные версии самостоятельно и изолированно существовать не могут, ибо в противном случае мы вынуждены будем признать правомерность оправдательного или обвинительного уклона в расследовании.

<< | >>
Источник: Белкин Р.С.. Курс криминалистики. В 3-х томах. Том 2. 2016

Еще по теме 9.2. Понятийный и классификационный аппарат учения: криминалистическая версия:

  1. § 1. Структура криминалистической характеристики умышленного уничтожения или повреждения чужого имущества, совершенного путем поджога
  2. ГЛАВА 5. КРИМИНАЛИСТИЧЕСКИЕ ВЕРСИИ И ПЛАНИРОВАНИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ
  3. 2.3. Классификационная часть учения о механизмах следообразования
  4. 5.2. Современное состояние учения о криминалистической регистрации
  5. 7.1. Формирование теории криминалистической идентификации
  6. 7.2. Терминологический аппарат теории криминалистической идентификации
  7. 8.2. Общие принципы методики криминалистических экспертных исследований как частная криминалистическая теория
  8. 9. Учение о криминалистической версии и планировании судебного исследования
  9. 9.1. Развитие учения о криминалистической версии и планировании судебного исследования
  10. 9.2. Понятийный и классификационный аппарат учения: криминалистическая версия
  11. 9.3. Понятийный и классификационный аппарат учения: планирование судебного исследования
  12. Оглавление
  13. § 3. Этап формирования частных криминалистических теорий в отечественной науке
  14. Глава 27. Криминалистические версии и планирование расследования
  15. § 1. Криминалистические версии
  16. 1.1. Предпосылки формирования криминалистической ситуалогии как элемента общей теории криминалистики
  17. 1.2. Понятие и предмет криминалистической ситуалогии
  18. 1.3. Понятийный аппарат (язык) криминалистической ситуалогии
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -