<<
>>

Русские культурные архетипы и их влияние на формирование российской правовой ментальности

Ранее проведенное исследование показало, что фактически индивид не способен выработать для самого себя индивидуальную систему ценностей. Она априори базируется на так называемой «памяти предков».

А так как именно ценности определяют поступки и суждения в различных ситуациях, в том числе характеризуют мотивированный выбор действий в правовой сфере, необходимо определиться с набором духовных доминант или базовых культурных моделей, уникальным для каждой культуры. Для современного российского общества как для социума, в котором обычно-правовой, мифологический, аспект ментальности, исключительно важен и сегодня, этот тезис обладает еще большей значимостью. Ранее уже упоминалось, что сам характер эволюции нашей цивилизации предопределил приоритет коллективного перед индивидуальным, впрочем, как и всю уникальную

базовую культурную парадигму российского общества, являющуюся основой для системы его правовых ценностей.

В первой части исследования мы показали роль архетипа как системообразующего элемента правовой культуры общества и охарактеризовали культурную доминанту российского (русского) общества, его базовые особенности и абсолютные ценности, которые и сформируют уникальные отечественные правовые архетипы.

Итак, не претендуя на всеобъемлющий и категоричный характер высказываемых ниже тезисов, выделим основные, с нашей точки зрения, архетипы отечественной правовой культуры.

Во-первых, архетип «государя-покровителя». В предыдущем параграфе мы достаточно подробно проанализировали причины определенного этатизма, действительно свойственного русскому, а теперь и российскому обществу. В предыдущем параграфе мы пытались показать разницу между западным восприятием государства, в котором оно было и есть вторично по отношению к законам, творимым народом в юридически фиксированных формах; в свою очередь, повиновение законам занимает в западноевропейском представлении о государстве и праве центральное место; восточным этатизмом, в котором государство - это неизбежное зло, субъект централизованной редистрибуции, единственный источник власти и законов, столкновения с которым надо минимизировать по возможности; и русским, в котором государство воспринимается как отец-покровитель, как что-то априори (пока оно своими же действиями не доказало обратное - разница с восточным восприятием) хорошее и искренне желающее добра и процветания народу.

По выражению М.Б. Смоленского, в российском массовом сознании до сих пор происходит некое постоянное «раздваивание образа государства на идеальное сверхгосударство - носителя добра - и реальное государство, в

котором нет справедливости и гуманности и царит произвол»[297]. Правда, с точки зрения российского социолога, такая ситуация имеет весьма негативные последствия для нашей страны, и ее следствием является отношение государства к гражданину как к не вполне полноценному существу, которое надо опекать, наставлять на путь истинный и пресекать если нужно[298]. При всем уважении к автору, позволим себе не согласиться с его мнением. Русская цивилизация, как было показано в предыдущем параграфе, корнями уходит в глубокую древность. И правоисторическая традиция России действительно сложилась таким образом, что в ней государству всегда отводилась особая роль. Большинство известных историков (см. В.С. Соловьев, В.О. Ключевский, Н.М. Карамзин и т.д.) говорят о том, что худшего географического положения, чем у России, нет ни у одного европейского государства [299]. Естественно, что при таких обстоятельствах государство в лице его правителя - стержень, на котором держится все общество. Сюда же - описанная выше форма объединения восточных земледельческих общин под властью авторитарного, внешнего управленца, для защиты от внешних угроз, которое должно все решить и всех защитить при необходимости. В условиях отсутствия, в отличие от Европы, богатых торговых городов, способных противостоять произволу феодалов и королей, самодержавие становится естественным и предпочтительным вариантом, частью культурного кода. На это накладывается византийское восприятие царя-мессии. Таким образом, можно сказать, что почва для становления сверхмощного авторитарного государства в России всегда была более, чем благоприятной. Как следствие, русское, а потом и советское государство (при любом отношении к последнему) были одними из сильнейших в мире.

Изначально процесс государственно-правового становления органично и гармонично двигался в согласованном едином направлении, и государство, санкционировавшее обычно-правовые нормы, а потом дополнившее их духовным, православным содержанием, в большей степени одобрялось и принималось населением.

А право, исходящее от государства, соответствовало понятию правды, которая в российской среде всегда была поставлена выше любых других правил. Таким образом, государство-лидер, государство-ведущий удовлетворяло потребности общества. После татаро­монгольского ига ситуация мало изменилась. Разница была лишь в том, что к сакральности и осознанности добавился архетип априорного подчинения верховному управленцу. В советском государстве все вышеуказанное дополняется идеологией и «высокой» целью построения коммунизма. Но так как цель, даже самая прекрасная и недостижимая, не может долгое время оправдывать тяжелейшие условия жизни, происходит возврат к религии, но не формальный, а содержательный, в виде фактического обожествления лидеров (например, «всенародная любовь» к «отцу народов» Сталину). Но, опять же, каждый следующий этап происходит путем преобразования предыдущего, как правило, с добавлением нового элемента (татаро­монгольское иго - авторитарный управленец, советская власть - преобразование религиозного чувства в политическое, и т.д.). Таким образом, начальная осознанная поддержка государства (оно нужно объединившимся общинам для защиты от внешних угроз, оно - стержень объединения и мудрый организатор совместной жизни) остается на уровне архетипа, самого древнего и одного из самых действенных.

Ведь если мы вспомним процесс становления любого государства (тем более такого, как русское, прошедшего весь путь, начиная от преобразования родовой организации и мононорм в государство и право соответственно), то обязательно отметим, что первыми управленцами становились наиболее авторитетные и мудрые люди - старейшины, соединявшие в себе жреческие и властные функции. Так что же удивительного в том, что их авторитет не

подвергался сомнению и что по сей день управленца-представителя государства мы стремимся наделить желаемыми качествами? Под желаемыми мы имеем в виду те качества, которые когда-то являлись обязательными для старейшины - ум, опыт, умение и желание принимать решения и брать на себя ответственность.

Не формальная, юридическая законность, а реальная, фактическая поддержка имела значения в обществе, где власть не давала никаких привилегий. Так во многом и в современной России узаконенная власть не может быть прочной на том лишь основании, что она законна, если в ней не чувствуется чего-то вроде «правоты и кротости» [300]. Именно поэтому, как совершенно верно утверждает судья Конституционного Суда РФ К.В. Арановский, «в России граждане могут не заметить связи между качеством их голосования и результатами выборов. Когда во власть явится «хороший» человек, его встретят с доверчивой надеждой. Но не каждый разглядит в нем лицо, обязанное перед гражданами соразмерно его должности и ответственности.. Действия властей на пользу граждан могут понять как благодеяние, а не исполнение обязанностей»[301]. Он же совершенно верно говорит о совершенно неправовом, в западном понимании, характере российского взаимодействия на уровне «государство- население». Действительно, «в ожиданиях российских граждан мало притязаний и много упований, осуществление которых предполагает благодарный ответ вместо удовлетворения, соразмерного исполнению должного. Понятно, что правовому общению ближе требовательное притязание, чем надежда и готовность благодарить» [302]. Да и тезис о нежелании русского человека ставить «рациональное зерно» выше духовного, подтверждается не только его извечной любовью или ненавистью (кстати, и то и другое, с точки зрения классического Запада, - эмоции совершенно неправового характера) к государству, но приемлем к его отношению к жизни в принципе. Так, еще Л.И. Петражицкий, являя собой

тем самым типичного представителя русской правовой мысли, в своей теории права говорил о том, что судья должен быть не юристом, а психологом-сердцеведом[303].

Профессор Р.С. Байниязов полагает, что «Россию не зря относят к Азии, ибо ее государственная организация никогда не была близка к западно - либеральной. Напротив, она действовала в соответствии с законами царской (ханской) власти»[304].

Автор говорит о тотальном бесправии всех перед лицом царя, о крепостном праве, отмененном лишь в 1861 году и т.д. В результате ученый делает вывод, что «российский государственный дух по своей сути антилиберален» [305]и что «позитивистское правосознание» якобы мешает нормальному развитию нашего государства. При всем уважении, позиция российского теоретика представляется весьма спорной. Во-первых, исходя из указанных особенностей восточной традиции, сложно называть восточное правосознание «позитивистским». Сакральным, воспринимающим на глубинном уровне лишь источники, «вершиной упирающиеся в небо»[306] , - да, возможно, но явно не позитивистским, исходя из смысла и основных принципов концепции позитивизма. Но речь даже не об этом. А о том, что наше государство, несмотря на во многом восточный путь развития, на многовековое отставание, вызванное татаро-монгольским игом, проходит (пусть и с серьезными задержками) большинство этапов, характерных для Западной Европы. Революция 1905 года, пусть и не выполнившая своих основных задач, была вполне буржуазной по своему характеру. Получившая право участвовать в политической жизни общества буржуазия, развивалась по вполне себе либеральной, прагматичной, капиталистической модели (пусть и с учетом национальной специфики). И кто знает, каким бы было сейчас наше государство, если бы не случилось «коммунистического пришествия» 1917. Недаром революция 1991 года корнями уходит именно в

1917 год и во многом возвращает нас в дореволюционную Россию, ведь класса буржуазии в советском «бесклассовом» обществе (а революция, безусловно, была именно буржуазной) нет и быть не могло. Да и если мы вспомним историю, восточные государства (в отличие от европейских) вообще не склонны к революционной смене порядка и типа управления. Таким образом, на наш взгляд, говорить об «антилиберальности» применительно к России, мягко говоря, неверно. Да, мы обязаны учитывать архетипические особенности отечественного правосознания, но говорить о его «восточности» и «антилиберальности» столь же опрометчиво, как и утверждать безусловный нигилизм россиян, не потрудившись разобраться с сущностью самого понятия нигилизма и его содержательном наполнении в конкретном обществе.

Таким образом, нам кажется, что если мы выбираем (что, кстати, и делает профессор Р.С. Байниязов) антрополого-культурологический подход и принимаем объект исследования в его реальном виде, мы обязаны учитывать и принимать ВСЕ его специфические особенности, анализируя их в их фактически существующем и реально функционирующем виде. Тем более, как уже неоднократно отмечалось, в России, наряду с аксиомой о том, что, позитивное право - предмет устрашения и вотчина государства, всегда существовало и существует до сих пор так называемое «неписаное право», реально работающее и фактически регулирующее общественные отношения. Так не лучше ли попытаться гармонизировать общественную жизни, распределив «зоны влияния» и убрав противодействие между двумя абсолютно одинаково имеющими право на существования элементами? Не тогда ли в полной мере реализуется предложенная профессором И.Ю. Козлихиным и упоминаемая нами ранее модель разумного двунаправленного правогенеза? Ведь право - явление комплексное. А отечественная правовая наука зачастую вместо того, чтобы двигаться по пути реального этногенеза, тратит уйму сил и времени на борьбу «с призраками», например, с уже упомянутым «пагубным позитивизмом». Здесь как нельзя более применимо

высказывание Б.Н. Миронова, специалиста в области социальной истории, о том, что «в настоящий момент мы, россияне, нуждаемся в клиотерапии - трезвом знании своих достоинств и недостатков, чтобы иметь возможность достоинства развивать, а недостатки лечить и устранять. Лучшее средство избавиться от предрассудков - это знать их происхождение, ибо как предрассудки - это осколки прежних истин, так и особенности социальных институтов, которые теперь являются недостатками, когда-то были достоинствами»[307].

Профессор Р.С. Байниязов также полагает, что «для российской правовой ментальности необходимо избавиться от имперского духа. Намного важнее дух сильной и эффективной государственности, ибо в нем коренится подлинная мощь государства»[308]. На наш же взгляд, российское население во многом до сих пор нуждается в своем этатизме, в идеализации своего государства, в наделении его полубожественными свойствами. Повторимся: достижение чего-то нового возможно лишь изменением старого, преобразованием его в новую форму. Государство и право - лишь органичные элементы всякой цивилизации, и их восприятие и облик определяется базовыми элементами этой цивилизации, а не «правильными», разумными или рациональными трактовками. Сегодня мы переживаем период перехода теперь уже от социализма к (скорее всего) капитализму, но совершенно точно - к новому обществу. Системная незавершенность общества сегодняшнего и, как следствие, слабость капитализма «на сейчас» создают почву для сохранения исторически сложившихся культурных архетипов, в частности, в сфере отношений власть-общество. На наш взгляд, попытки нивелировать значимость национального культурного кода лишь создадут в процессе такого перехода дополнительные сложности, чреватые нежелательными социальными последствиями.

В любом случае переходный период закончится. И думается, что капитализм в России не будет точной копией западного варианта. Он, несомненно, будет учитывать национальную специфику. Но, в любом случае, для его построения, как и для создания новой формы государства - правового, а не государства политической законности, - потребуется время, равняющееся жизни нескольких поколений.

Еще К.Г. Юнг говорил о том, что «никакое интеллектуальное определение не может передать сколько-нибудь удовлетворительно специфические особенности чувства» [309]. Так вот, русскому, а теперь российскому населению, все еще свойственно именно чувственное отношение к государству, а не разумно-оценивающее, как на Западе или испуганно-отрицающее, как на Востоке. Термин «эффективность», с точки зрения западной рациональной системы ценностей, по принципу - действие- результат-оценка - при таком подходе неприменим, по крайней мере, сегодня. Профессор В.П. Малахов иронично называет отношение к государству в России монархическим нигилизмом, формы которого постоянно меняются, но сущность остается неизменной[310]. Повторимся: шаг к европейскому прагматизму и капитализму, рыночному обществу и правовому государству уже сделан, но как этот шаг, так и все последующие, должны осуществляться с учетом архетипических особенностей общества, в котором они реализуются.

Этот, самый старый (если говорить об установках, имеющих значение именно для правовой сферы), архетип, во многом породил собой и другие. Например, установка, названная нами архетипом авторитета. Вызванная исконно русским этатизмом привычка к тому, что решения принимаются «за тебя» кем-то «мудрым» сделала для россиянина привычным и удобным подчинение и любому иному авторитету. Российское общество никогда не находилось в состоянии гражданской и политической свободы, а главное и

не стремилось к ней, за исключением отдельных личностей. «Барин придет, барин нас рассудит» - одна из типичных русских пословиц, имеющих значение и по сей день. И в правовой сфере (особенно это значимо для современного российского трудового права) модель начальника-авторитета, мужа-отца-матери-главы семьи, «заводилы» в компании и т.д. - в общем человека, который может и должен принимать за всех решения - имеет огромное значение. Там где западный рабочий или инженер обратится к правилам, россиянин обыкновенно побежит к начальнику, искренне веря, что его рабочая миссия на этом заканчивается, а начальник, как по мановению волшебной палочки, проблему решит.

Одним из показательных вариантов проявления этого архетипа в сегодняшней правовой жизни является недавний кризис валютной ипотеки. Вернее, не сам кризис, а реакция на него людей, взявших изначально кредит в валюте (потому что так было на тот момент дешевле) [311]. Самой распространённой фразой заемщиков, охотно делившихся своим возмущением с представителями средств массовой информации, было «мы простые люди, и нас никто не предупреждал, что возможно такое», или «ЦБ, тебе не стыдно?»[312]. При этом надо отметить, что банки (в том числе и критикуемый Центральный Банк РФ) предлагали заемщикам варианты разрешения ситуации (оформление нового кредита уже в рублевом варианте и т.д.). Но пострадавшие в подавляющем большинстве отказывались, будучи совершенно уверены, что кто-то (Президент, сам банк, выдавший кредит, Центральный Банк РФ и т.д.) должен разрешить их проблемы. Попытка Банка России разъяснить, что сложившиеся отношения (в рамках ипотечного кредитования) являются гражданско-правовыми и «регулятор не может

вмешиваться в отношения банка с его заемщиками»[313], вызвали лишь новую волну критики и элементарного непонимания.

Дальше характеризуемая нами установка проявляется еще ярче. Центральный Банк РФ начинает фактически оправдываться, говоря о том, что якобы предупреждал заёмщиков о заключении ипотечных договоров в валюте, а заместитель председателя Государственной Думы Российской Федерации по бюджету и налогам, Оксана Дмитриева, в прессе делает ряд заявлений о том, что она лично «готовит обращение в Центробанк, поскольку самостоятельно, по ее мнению, люди вряд ли добьются результата»[314]. Это ли не очередной вариант сильного и умного, который «придет и все за всех решит»?

Существует интересное мнение, что это православие препятствовало возникновению в России цивилизационного, с точки зрения западной культуры, порядка - трудовой этики и правового сознания, что именно оно сформировало православный менталитет: лень, «рабскую психологию» и др. Существует точка зрения, что это православие направило страну не по пути динамичного развития, по которому уверенно шагает христианский Запад[315]. На наш взгляд, с этим нельзя согласиться. Выше уже говорилось о том, что русское православие - именно русское, христианство, модифицированное под собственные формы жизнеустройства. И утверждать сейчас, что православие не позволило рациональности и здравому смыслу взять верх над духовной составляющей, мягко говоря, неразумно. Профессор В.Н. Синюков, пишет, что «только органичное, жизненное право делает общество пригодным для человека, но отнюдь не насквозь формализованное правовое государство»[316]. И если тезис автора о «насквозь формализованном правовом государстве», на наш взгляд, все же излишне категоричен (возможно, эта идея вполне реализует себя в западной рациональности), то

само утверждение сомнению не подлежит. Именно поэтому, убрав из российской действительности ее основу - духовную составляющую, мы уберем из России саму жизнь, как бы патетично это ни звучало.

Существует мнение, что сакрализация власти в принципе невозможна в капиталистическом обществе. На наш взгляд, даже если это так, то данная архетипическая особенность все равно сохранится на уровне отечественного культурного кода, но просто изменит форму. Иными словами, если стержнем будет не православие, им просто станет что-то другое, что будет соответствовать исконно русским цивилизационным духовным доминантам. Так в начале XX века прижился коммунизм в трактовке В.И. Ленина, сумевшего модифицировать теоретические догматы, в общем-то весьма прозападной теории, под российский менталитет. Профессор К.В. Арановский подтверждает это, говоря о том, что в советской коммунистической теории самое важное место уделено авторитету, носителем которого называли трудящийся или советский народ, иные коллективности, партию или государство. И основания таких авторитетов сходны с православными - коллективизм, справедливость, братство[317]. Профессор В.Н. Синюков еще более категоричен, утверждая, что «именно через Ленина с его пренебрежением к «русской дикости» и «религиозному дурману» русский дух только и мог добиться тотального освобождения и очищения от позднейших наносов квазинациональных теорий, доктрин, интерпретаций, обывательски подкупающих внешне родными формами, но уводящими в бездуховные сферы абстрактной народности»[318].

Таким образом, то, что выше было названо «рабской психологией» - отнюдь не «пагубное» влияние православия или еще кого-то или чего-то. Еще А.С. Пушкин считал, что Россия уступает Западу в повседневных формах жизни и стремлениях человека к свободе и независимости и что мораль и личную совесть русский человек ставит всегда выше. Но это не

плохо. Как, впрочем, и не хорошо. Это лишь следствие естественного хода нашей истории. Как и сам вытекающий из этого архетип - желание подчиниться авторитету и наделить его всеми возможными и невозможными качествами. Профессор Р.С. Байниязов также выделяет эту черту как особенность российского менталитета, выражающуюся в идеализации явлений и процессов. При этом идеализируемому объекту приписываются такие черты и свойства, которые никогда и не были ему свойственны319. От себя отметим, что идеализация, на наш взгляд, - это характеристика любой человеческой натуры, особенностью же российского менталитета является не сама идеализация как таковая, а следующее за ней неистовое желание всеми силами помочь объекту идеализации оправдать возложенные на него надежды.

Как уже неоднократно отмечалось, русский человек никогда не стремился к земной независимости и желанию самостоятельно руководить собственной судьбой. Он безропотно возлагал на себя лишь одну ответственность - перед Богом за земные грехи. Это породило два следующих архетипа, имеющих значение для правовой сферы: «я - последняя буква алфавита» и архетип «правильного человека». Мы считаем, что их необходимо рассматривать в связке, поскольку их зависимость друг от друга имеет безусловный характер.

Эти архетипы, как и все остальные, являются лишь объективным отражением истории нашего общества и во многом лишь расширяют рамки описанной выше установки. Р.С. Байниязов отмечает, что «общинность российского миросозерцания, образа жизни не способствовала развитию в России таких фундаментальных ценностей, как личная свобода и индивидуальная ответственность ... а «национальное сознание России ищет больше правду, чем пути выхода из положения зависимого и подчиненного. В итоге отдельный человек, гражданин, не предстает ценностью высшего порядка, а рассматривается лишь как часть общего в связи с

принадлежностью к социальной и государственной общности [320]. Он же впоследствии отмечает и тот факт, что несмотря на то, что идея соборности, безусловно, является ключевой для российского менталитета (правового в том числе), но «нельзя двигаться к соборности, пренебрегая идеей частной свободы, личной автономии»[321].

При всем уважении к автору, позволим себе в очередной раз с ним не согласиться и вернуться к нашему утверждению о том, что наполнение термина полностью зависит от его трактовки конкретной культурной общностью. «Правовая жизнь подлежит общему и основному закону духовного развития и является, подобно религии, философии, науке, искусству и нравственному творчеству, разновидностью единого жизненно - духовного делания», «правовая и политическая жизнь должна быть верна своим глубоким.корням; а эти корни имеют духовную природу»[322]. Так, на наш взгляд, русский человек в той же мере культивирует идею свободы, как и западный, просто наделяя ее собственным содержанием. Для представителя нашего общества освободиться - это в большей степени очистить дух, а вести себя правильно - подчиниться не внешним, формальным законам, а истинным внутренним, духовным. Еще известный русский правовед В.С. Соловьев, который, кстати, никогда не отказывал русскому народу в его «праве на право», говорил о том, что «право русским народом понимается как средство принудительного (курсив наш, О.И.) осуществления минимального добра. А российскому обществу свойственна подмена правосознания этическими воззрениями»[323].

Мы совершенно согласны с А.В. Муруновой, которая утверждает, что «в русском менталитете этика успеха трактуется как «успех-преодоление», как подвиг во имя идеи, дела, которому ты служишь, «общего дела»[324].

Также и осознание своего я происходит лишь через преодоление собственного эгоизма и служение общей идее, коллективу. Профессор В.Н. Синюков говорит о том, что «русский юридический феномен отрицает саму суть права как абстрактной равной меры»[325]. Возможность быть в чем-то выше других надо духовно «заслужить». Русское право, как, впрочем, и русская мораль, надрациональны и до сих пор во многом автономны от формально-догматического элемента. Любое действие, любой факт должны опираться на духовные механизмы регуляции поведения. Именно поэтому наше население «прощает» богатых лишь благодаря меценатству и прочим добрым, с точки зрения православной морали, делам.

Юриспруденция зиждется на понятии справедливости. Считается, что именно оно синонимизирует собой правосудие и торжество права как разумного регулятора. Нам кажется, что разница в подходе к праву во многом и в том, что это Запад сделал справедливость правовым понятием, для нас же она (справедливость) продолжает «вершиной упираться в небо», остается тем, что «не во власти человека, вне его понимания и может быть только принято как заслуженное и неотвратимое возмездие, либо как принудительное возвращение к порядку. Она как бы является прощением человека, проявлением божественного долготерпения[326].

Таким образом, русский человек точно также ищет и справедливость и свободу, просто они для него - в нравственной, духовной «правильности», в служении обществу. Лишь будучи нравственным, находясь в лоне любви к ближнему, созерцая, не стремясь к эгоистичному самоудовлетворению, человек может рассчитывать на истинную справедливость.

Нельзя не учитывать указанные выше, пусть и в несколько идеалистическом варианте, моменты. Просто потому, что они - часть национального культурного кода, архетипические установки, неосознаваемые, но играющие решающую роль для реального поведения в

правовой сфере. Они, безусловно, изменятся, либо в принципе заменив сакральность на рациональность, а коллективизм на разумный эгоизм, либо преобразовавшись в новой форме. Но в любом случае и для того, и для другого, нужно время. Если же попытаться катализировать указанный процесс, то нам это все равно не удастся, мы его лишь формализуем, придав разумному эгоизму характер неразумного «рвачества», а правовому государству вид государства законности, без фактического содержательного наполнения.

Не учитывать национальную специфику не просто неправильно, а еще и опасно. Как и нельзя не признавать, что определенные элементы «восточности» являются характерными для нашего культурного кода. Так, на сегодня все еще невозможно отдать совершенный приоритет и первичность прямому нормотворчеству государства. Возможно, этот момент у нашего государства еще впереди, а, возможно, он не наступит никогда. Но сейчас просто необходимо исходить из того, что налицо как некий дуализм структуры отечественного права, так и четкое разделение источников на основополагающие (правильные) и «рукотворные» (оцениваемые на соответствие основополагающим). Фундаментом обоих все также остаются источники раннеклассовой эпохи[327]. При этом думается, что нет никакого смысла спорить о первичности тех или других, нужно лишь ни в коем случае не допустить их противоречия.

Дело в том, что заменить основополагающее право «рукотворным» произвольно, просто пожелав это сделать, невозможно. И такую попытку мы уже сделали, создав 25 лет назад во многом формальную и декларативную, но зато совершенно прозападную, капиталистическую Конституцию. Буржуазную конституцию общества без буржуазии. Итогом стала ее полная неспособность урегулировать общественные отношения, следствием этой неспособности - постоянные попытки внести в нее изменения как раз под

воздействием этих самых «основополагающих источников, головой упирающихся в небо». А в упрощенном варианте - архетипических установок, или национального культурного кода.

Мы считаем, что на нынешнем этапе эволюции российского государства и права нам необходим более сложный синтез основополагающих и рукотворных источников с непременным и обязательным учетом содержащихся в первых элементов национального культурного кода. Тогда и только тогда наше общество будет гармонично развиваться в каком-то органичном конкретно для него направлении. Мы полагаем, что это направление - капитализм, рыночные отношения и правовое государство в их русском варианте. Но: время, и только время покажет.

Для российского права имеет огромное значение понятие, совершенно нейтральное для западного аналога - совесть. Совесть является для русского человека более действенным регулятором, чем некий государственный аппарат принуждения. И именно ее укоров боятся гораздо больше. Именно она является одним из тех источников, которые мы назвали « головой упирающимися в небо». В отличие от восточных обществ, где таковыми являются религия или формализованный религиозный текст, для нас основополагающими источниками стали явления, представляющие собой симбиоз религиозных и нравственных догм. Так, совесть, или этимологически «со-весть», не имеет прямых аналогов ни в одном языке, а в словарях разных лет определяется как разумение, понимание, знание или наконец внутренний духовно-нравственный закон человека, позволяющий ему уважать право без внешнего к тому принуждения328. Совесть можно определить как специфическую способность нравственного суждения, с помощью которой человек в каждом конкретном случае определяет, что

делать и как поступать[329]. Наверное, именно ее имел в виду известный русский правовед И.А. Ильин, когда говорил, что «человеку дано от Бога и от природы некое инстинктивное чувствилище для объективно лучшего, и воспитать ребенка значит пробудить и укрепить в нем на всю жизнь это инстинктивное чувствилище» [330]. Исконно русская совесть - категория православная, особая форма выражения таких основополагающих понятий православного христианства как любовь к ближнему, нестяжательство и добролюбие. Сегодня совесть - внутренний регулятор «правильности» поступков, уже потерявший непременный религиозный характер, но от этого не ставший менее значимым. Все это и приводит к утверждению архетипа «правильного» человека - совестливого, духовно-богатого, живущего в гармонии с обществом и ради общества, человека, для которого я - с первого дня жизни последняя буква алфавита.

И наконец последняя установка, которая будет охарактеризована в рамках настоящего исследования, была нами названа архетипом «двух жизней». Его метафорическим описанием могут послужить слова известного русского правоведа В.С. Соловьева: «если общественный договор по-европейски - это согласие подданных и власти об обоюдообязательном законе, то общественный договор по-российски - это молчаливый сговор народа и власти об обоюдной безнаказанности при нарушении закона»[331].

Современный российский философ и правовед В.П. Малахов более деликатно говорит об описываемом элементе отечественного правового менталитета: «Россия относится к странам с двойственной культурой, в отличие от западных стран. Речь о принципиальном различии государственной и отечественной правовой культуры»[332]. Он же утверждает, что еще со времен монголов на Руси складывалась инокультурная

государственность, которая представляла собой «гремучую смесь», составленную из разбойной власти скандинавского типа и из власти византийской церкви. Эти власти были объединены (сцементированы) в воинственном противостоянии языческой, глубоко традиционалистической культуре организации власти и верований[333]. Впоследствии, с принятием православия, она же подверглась серьезным испытаниям и, как результат, видоизменилась (страх и трепет, как узловые характеристики языческой правовой культуры, были заменены на православные смирение и страдание). А в результате произошел симбиоз этих начал, смирение и страдание лишь пропитались страхом и трепетом[334].

В принципе, точка зрения автора представляется весьма приемлемой, с той лишь существенной оговоркой, что такая эволюция отечественной правовой культуры, на наш взгляд, не имеет столь негативной окраски. Мы уже говорили о том, что русский народ обладает чудесной способностью органично подстраивать даже совершенно чуждые ему нововведения под собственный уклад. Более того, мы считаем, что несмотря на сложные (как бы сейчас сказали, идеологические) проблемы поиска духовной и правовой гармонии после 988 года, определенная разумность правотворческой политики государства (вернее, политика весьма ограниченного вмешательства в регулирование обычно-правового характера) до XVIII века не вызывает сомнений. Все «правдивые» законы, явившиеся следствием не рационального моделирования поведения, а лишь фактического санкционирования, сформировали век, который многие российские правоведы считают «лучшим временем для российской правовой идеи, когда целостность правовой жизни поддерживалась и законами, соединявшими в себе мононормы нерасчлененного социального опыта»[335]. Хотя мы и не спорим, что этот же период, помноженный на татаро­монгольское иго, привел к «отсталости» нашего государства в сравнении с

западноевропейской правовой культурой, к необходимости заимствовать и неизбежно, как минимум, на первых порах убеждаться в неработоспособности заимствованных элементов (указанный выше пример профессора Десницкого, эпоха Петра I). Описанный выше «золотой век» привел и к тому, что русская техника законодательства серьёзно отставала от западноевропейской[336].

Бесспорно, корни самого молодого из описанных нами архетипов следует искать в реформах Петра I. Обладая безусловным доверием населения (не именно как Петр I, а как русский царь, наместник Бога на Земле), харизмой (выше описывалось, как много это значит для русского человека в сфере отношений власть-население); своими теоретически устраняющими отсталость России и приближающими ее к цивилизованной Европе реформами, царь фактически создал ситуацию, когда население перестало понимать и, что гораздо важнее, принимать на чувственном уровне, творимое царем право. По словам российского антрополога В.В. Бочарова, заимствованное западное право было «чуждо россиянам, которые, несмотря на вновь принятые законы, стремились жить по-старому»[337]. Таким образом, сложилось своеобразное двойное отрицание: сначала отрицание русских духовных основ реформами Петра I, а затем отрицание чужеродных парадигм простым населением. Общество окончательно запуталось. Можно лишь согласиться с профессором В.Н. Синюковым, который утверждает, что в это время «общественная политико-правовая форма крайне аберрировалась. Правое стало левым, консервативное - прогрессивным, национальное - интернациональным и трансцедентным»[338], император часто именовался не иначе как «антихристом». И неслучайно, что обычные понятия западной политической жизни до сих пор не всегда подходят для описания российского политико-правового менталитета, если только не

употреблять их в обратном значении.[339]Думается, что во многом прав профессор Г.В. Мальцев, говорящий о том, что «по давней русской традиции люди всегда старались не доводить спорное дело до государственного суда, обойтись без «чиновника в парике и мантии»[340].

Зато это было время духовного подъема интеллигенции, как правило, получавшей образование на Западе и потому, на увиденном резонансе, искренне верящей в отсталость Родины. Профессор В.Н. Синюков, анализируя указанный период жизни нашего государства, приводит слова Н. Бердяева: «Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем. Русские искали в западной мысли прежде всего сил для изменения и преобразования собственной неприглядной действительности в идеальную действительность. Этой идеальной действительностью была или допетровская Россия, или Запад, или грядущая революция»[341]. Но эти, великолепно образованные, и, к сожалению, в большинстве своем весьма молодые, а потому неопытные, идеалисты, забывали о том, что Россия - это не только они. А еще 90 процентов того самого населения, которое они снисходительно называли «отсталым». И которое, утратив свои культурно-исторические корни, сначала теряется, потом начинает жить по принципу «избави нас Бог от справедливости» (которая для крестьянина становится при таком подходе уже лишь внешней, формальной, исходящей от нелюбимого, злого государства, а потому «ненастоящей»), а потом напрямую выражает свое недовольство, возвращая себе, пусть и в жутком, кровавом варианте, свое «право на право» (революционным путем). Полагаем, что все величайшие «прозападные» реформаторы: Петр I, Александр II, П.А. Столыпин, впрочем, как и иные идеологи-интеллигенты, искренне верили, что, так как отрицание низшего во имя высшего является необходимым этапом любого развития, то в итоге их реформы приведут Россию на «прогрессивные

демократические рельсы», и Отечество заживет «по-другому», так, как мыслилось им в мечтах.

Фактически же, как уже говорилось, попытка такой коренной перестройки всей системы ценностей привела к чисто российскому варианту: население (вернее, его большая часть), все также почитая государство (ведь это самая древняя бессознательная правовая установка, от которой осознанно практически невозможно отказаться), как бы «разделило» творимое им право на приемлемое (то есть соответствующее «русскому духу» и основополагающим источникам) и тот рукотворный закон, который есть и от него никуда не денешься, но от исполнения которого возможно и должно всячески уклоняться. Известно, что для понимания сути менталитета первичное значение имеет эпос - народные пословицы и поговорки. Неудивительно, что и тот момент, который мы описываем, получил свое отражение в крылатых выражениях: «где закон, там и обида»; «хоть бы все законы пропали, только бы люди правдой жили»; «все бы законы потонули, да и судей бы перетопили»; «в суд пойдешь - правды не найдешь» и т.д.

Логично, что именно в этот период еще большую актуальность приобретает традиционное, «неписаное», по выражению В.В. Бочарова, право. Он же утверждает, что такие «неписаные законы» осознаются членами общества в качестве легитимных, отражая их представления о справедливости, морали и честности, которые имеют, конечно, иные коннотации чем в государственном праве. Поэтому данные «законы» следует квалифицировать как право, нарушение норм которого влечет принудительные санкции, причем не только со стороны «теневых» структур, но и общественного мнения» [342]. Именно такое право, по мнению антрополога, «всегда имело для России первостепенное значение» [343].

Уточним, что, на наш взгляд, первичное значение оно получило лишь в момент, когда стало кардинальным образом расходиться с «официальным».

Думается, что указанная недальновидность и привела в итоге к тому, чем очень ловко воспользовались большевики, умело синтезировавшие традиционные корни и коммунистическую идеологию: к четкому делению общества на живущих «по традициям», и на ведущих страну к капитализму и новому обществу, а потому живущих по-новому. Истосковавшееся по понятному социальному регулированию население (вернее, большая его часть, относящаяся к первой категории) с радостью вернулось с «буржуазных рельсов» на проторенную дорогу полурелигиозного - полуполитического экстаза с четко определенными догмами и авторитетами.

Неудивительно, что именно российский правовед Я.П. Козельский предложил создать в философии права две науки, как бы олицетворяющие характеризуемый нами архетип: одну назвать юриспруденцией, а другую - легиспруденцией. Первая будет изучать право как отражение народной правды, вторая - анализировать законодательство, которое возникает на основе права, но составляет совершенно другой предмет исследования. По мысли русского ученого, законы от права будут отличаться тем, что они могут быть несправедливыми, а право по своей сути несправедливым быть не может, ибо тогда оно перестает быть правом[344].

Таким образом, мы считаем, что то, что в изложении многих современных правоведов представляет собой «двойственную правовую культуру», имеет глубокие исторические корни и на бессознательном уровне предопределяет отношение российских граждан к праву в принципе. В отличие от западного миропонимания (подчеркнем, выбор термина - миро, а не право-понимание - неслучаен) русский человек разделяет собственные представления о справедливости и установленные государством аксиомы. И для него такое разделение является частью мироощущения, общей

культурной парадигмы, для которой, кстати, вполне вероятно и противоречие указанных элементов. Ведь, как справедливо отмечает профессор А.В. Поляков, «слово «право» жестко не привязано к какому- либо эмпирическому объекту. .. Право принадлежит к миру значений и смыслов, неотделимых от внутреннего мира человека и его отношений с другими людьми и конструируется сознанием на основе институционализированных социальных практик»345. Таким образом, если регулятор выполняет в обществе функции права, даже в том случае если он в корне противоречит западной трактовке права, его необходимо признать таковым для конкретной культуры. Мы считаем, что исходить в данном случае необходимо из вышеприведенного тезиса В.С. Соловьева о договорном характере самого явления. Если на определенный момент истории обе стороны - государство и общество - устраивает получившийся вариант, то значит именно его и следует считать исконно русским вариантом права. Только на государство при таком подходе ложится двойная ответственность: оно должно следить за тем, чтобы уровень «безнаказанности» не переходил установленных молчаливым договором пределов, а также контролировать и обеспечивать гармоничное сосуществование зачастую полярно направленных элементов общей правовой культуры. Иными словами, государство как четко организованная структура, обладающая не интуитивными (как общество), а четко установленными и разработанными механизмами регуляции общественных отношений, должно следить за тем, чтобы уровень «демократизма» не дошел до такой степени, что народная ненависть к противоречащим его духу «прогрессивным западным нововведениям» выльется на их автора, то есть само государство. Ведь тогда печального финала в виде революций и иных серьезных социальных катаклизмов объективно будет не миновать.

Итак, суть последнего из описываемых нами архетипов, заключается в бессознательном отделении права как правды от государственно

установленных нормативов в представлении обывателя. И молчаливое согласие сторон мирно сосуществовать при таком разделении. Таким образом, законодательно установленная модель как бы проходит две ступени «фильтрации»: первая - на уровне самого государства - формальная «подходимость» и логическая необходимость с точки зрения объективного хода общественной жизни; вторая - проверка на соответствие такой нормы народному духу, проводится уже самим обществом эмпирическим путем. В случае, если модель поведения проходит обе ступени, она становится полноправным регулятором общественных отношений, в случае же если на второй ступени она «спотыкается», она остается лишь формальным регулятором, который будут стараться не нарушать из страха наказания и все того же пресловутого нежелания «огорчать» государство, но искренней поддержки он никогда не получит. То же самое и с обратной стороны: родившаяся в недрах общества норма действует априорно в момент своего фактического оформления, но позитивно-правовой характер она обретает лишь в случае, если ее санкционирует государство (те же две ступени, только в обратной последовательности). В случае же если государство в таком оформлении норме откажет, то модель все равно будет реализовываться в «теневом», «неписанном» варианте, и здесь уже государство будет смотреть на такие нарушения «сквозь пальцы», пресекая лишь грубые нарушения установленного им же порядка.

Понимание и, главное, принятие такой модели взаимодействия государство-общество, на наш взгляд, позволит избежать того, что образно называют «трагическим непониманием народом и властью друг друга», при котором власть берется решительно приобщить население к новому, к своему славному предназначению, народ же вроде как способен усвоить «одни только дурные идеи и гибельные размышления». Нам кажется, что необходимо смириться с тем, что такие «дурные идеи и гибельные размышления» - это не пороки, а во многом проявление фундаментального для русского права экзистенциального начала, нуждающегося не в

устранении и замене исконной русской правды рационально - конструктивными институтами, а в нахождении адекватной юридической и социальной природы его выражения в новых условиях. Причем нам, в отличие от многих азиатских народов, чей менталитет также «страдает» приверженностью к неписанному регулированию и излишней (по мнению западных правоведов) религиозности, очень повезло (возможно, благодаря имеющимся эллинистическим корням в том числе): русский - ум ли это или просто немного «безбашенное» умение приспосабливаться - модифицирует «под себя» практически все государственные нововведения, умудряясь не обижаться на своего «покровителя» и искренне стараться соответствовать его «высоким», зачастую весьма «прозападным» стандартам.

Повторимся в последний раз: все вышеуказанные рассуждения - это мысли «на сегодня». Мы не исключаем возможности изменения указанных архетипов или (что было бы, думается, лучшим вариантом) обретения ими новой формы; мы говорим о том, что не учитывать их при определении государственно-правовой политики губительно для российского общества. Именно культурный код, имеющийся у каждого общества и состоящий из архетипических установок и национальных особенностей, и позволяет обществу гармонично эволюционировать и находить свой уникальный путь развития, в каком бы русле это развитие ни протекало - в русле капитализма, социализма или чего-то другого.

Итак, современная российская правовая ментальность представляет собой совершенно уникальный, чрезвычайно сложный и во многом противоречивый социально-правовой феномен. Ее оригинальность и безусловная самобытность обусловлена и сформирована, на наш взгляд, следующими архетипами коллективного бессознательного:

• Архетип «государя-покровителя», заключающийся в некотором обожествление русским народом своих управленцев и, как следствие, чувственном отношении к государству, а не разумно-оценивающем, как на Западе. Правоисторическая традиция России сложилась

совершенно особым образом, и в ней государству всегда отводилась особая роль. Поэтому мы считаем, что российское население до сих пор нуждается в своем этатизме, в идеализации своего государства, в наделении его полубожественными свойствами. Термин «эффективность» в его западной трактовке, таким образом, не должен сегодня применяться по отношению к российскому государству.

Архетип авторитета. Вызванная исконно русским этатизмом привычка к тому, что решения принимаются «за тебя» кем-то «мудрым» сделала для россиянина привычным и удобным подчинение и любому иному авторитету. «Барин придет, барин нас рассудит» - на наш взгляд, такая позиция до сих пор предопределяет поведение в правовой сфере. Русский человек склонен создавать для себя объект идеализации в виде лица, наделенного определенными должностными полномочиями и на бессознательном уровне признавать его первенство, не оценивая его на содержательном уровне.

Архетип «я - последняя буква алфавита» и архетип «правильного человека», которые заключаются в совершенно уникальным для отечественного правового менталитета толковании понятий свободы и справедливости. Для русского человека освободиться - это в большей степени очистить дух, а вести себя правильно - подчиниться не внешним, формальным законам, а истинным внутренним, духовным. Все это приводит к тому, что на Западе называют «подменой правосознания этическими воззрениями». Для России же это не подмена, а высшая справедливость, являющаяся не продуктом человеческой деятельности (как на Западе), а данностью, дарованной свыше. Все это и приводит к утверждению архетипа «правильного» человека - живущего в согласии со своей совестью, в гармонии с обществом и ради общества, духовно-богатого, для которого я - с первого дня жизни последняя буква алфавита.

• Архетип «двух жизней», характеризующий собой бессознательную установку русского человека на существование в рамках двух «правовых систем»: неписанного народного права и позитивного государственного. При этом, в отличие от западного права, для отечественной правовой культуры первый элемент имеет безусловный приоритет и вполне может расходиться со вторым. Мы считаем, что лучше всего отражает данный архетип высказывание русского правоведа В.С. Соловьева о том, что если общественный договор по- европейски - это согласие подданных и власти об обоюдообязательном законе, то общественный договор по-российски - это молчаливый сговор народа и власти об обоюдной безнаказанности при нарушении закона.

<< | >>
Источник: Мирошниченко Ольга Игоревна. РУССКИЙ КУЛЬТУРНЫЙ АРХЕТИП КАК СРЕДСТВО ИДЕНТИФИКАЦИИ СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО ПРАВА. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2016. 2016

Еще по теме Русские культурные архетипы и их влияние на формирование российской правовой ментальности:

- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -