<<
>>

Духовная составляющая российской правовой культуры: историко-культурный контекст.

Логичным следствием приведенных выше рассуждений является то, что русский человек издревле искал защиту у государства, признавал его авторитет и значимость. Р.С. Байниязов полагает, что «чрезмерная неоправданная ориентация на государственную власть есть характерная черта отечественной ментальности, показывающая ее не в лучшем свете по сравнению с западным правосознанием и менталитетом»[256].

На наш взгляд, нельзя согласиться с такой точкой зрения, ибо русский этатизм издревле имел характер ненавязанного, глубинного уважения, признания русским обществом публичной власти сначала как мудрого «оформителя» обычно­правовых норм, затем - как носителя божественной миссии, являющегося наместником Бога на Земле. Здесь необходимо вновь вспомнить, какое значение имел религиозный архетипический стержень для российского общества и становится неудивительным, что безусловная вера в царя, любовь к нему, данная свыше и не подвергаемая сомнению, во все времена оставляет в государственно-правовом комплексе одну непреходящую и неизменную высшую ценность - верховного правителя; в какой-то момент Москва, с ее безусловной уверенностью в божественной миссии царя, в глазах русских превращается в «третий Рим» с целью восстановления Восточноримской империи и распространения православной веры. Ведь в соответствии с византийскими взглядами, государство и церковь составляли одно целое, а император был их главой[257].

На Западе сегодня есть особое понятие, широко обсуждаемое, критикуемое, зачастую даже высмеиваемое - «путинизм». Пожалуй, лучше всего его охарактеризует начало статьи [258]известного американского политического обозревателя Вильяма Сафира «Влияние путинизма»,

опубликованной им в Нью-Йорк Таймс [259]. По аналогии с «русским доктором» оценивается и сама категория «путинизма». Авторитарный полусумасбродный лидер, ведущий темное, несчастное, бескультурное в правовом и политическом плане население в пучину тоталитаризма и бесправия[260].

Проводятся аналогия с И.В. Сталиным, России пророчится аналогичное будущее и т.д. Некоторые высказывания носят еще более категоричный характер: так, в статье оппозиционера Алексея Янова «Разоблачение путинских мифов», автор насмехается над «особенным» характером русской культуры, последовательно ставя под сомнение все морально-религиозные скрепы российского общества. Они анализируются лишь как элемент политического управления, используемый В.В. Путиным для «идеологического» удержания населения. Апофеозом становится фраза, венчающая рассказ о европейских ценностях, «якобы» (слово выбрано А. Яновым) не работающих и не имеющих шанса заработать в России: «ну да, везде работают, а у нас, конечно же, не будут»[261]. Российское население показано как нигилистическое, отсталое. Хотя концепция автора не предполагает другого варианта, если учесть, что по данным социологических опросов нынешнего президента все так же поддерживает подавляющее большинство россиян.

На наш взгляд, ключевая ошибка автора в том, что он слишком много значения придает государственной политике (как бы странно это ни звучало в исполнении автора настоящего исследования). А именно: да, русское государство изначально носило характер любимого, причем эта любовь по своему характеру была неоцениваема и нерациональна. И то, что в науке зачастую именуют «имперским мышлением» и отсталостью, является особенностью отечественной правовой культуры. Взаимодействие общества

и государства на Руси лучше всего определяют слова классика: «Оставя все тонкие разборы прав политических, вопросим себя: кто есть самодержавнейший из всех на свете государей? Душа и сердце возопиют единогласно: тот, кто более любим»[262]. Именно любовь и безграничное доверие являются основанием отношения русского человека к власти. Но ее веления не оценивают с точки зрения их рациональной мудрости (а именно такой вариант и лежит в основе анализируемой статьи), а оценивают субъекта власти на предмет наличия у него необходимых нравственных качеств.

Поэтому с такой легкостью во времена Петра I в России приживается и принимается лозунг шведской декларации суверенитета «Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен, но силу и власть имеет свои земли и государства, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять».

Таким образом, не стоит делать из российского населения темную, необразованную «массу». Оно вполне способно оценить, впрочем, оно и оценивает, политику государства. А наличие харизматического лидера, оцениваемого неоднозначно и во многом нерационально - историко­культурная данность. Она совершенно не говорит о том, что в России приживется любой, самый авторитарный политик, а лишь презюмирует изначальное хорошее отношение к главе государства и готовность его поддерживать.

Продолжим наши рассуждения и поговорим об одном из ключевых для философии права понятий - свободе - и о трактовке, полученной ею в российской, вернее, русской среде. Сторонники теории модернизации, считающие русского человека лишь «несчастным, вечно угнетенным придатком коллектива» и утверждающие необходимость освободиться от «советско-монархического внутреннего рабства», совершенно искренне

отказывают нашей стране в стремлении к свободе. Наибольшей критике подвергается извечное правдоискательство типичного представителя нашего общества якобы в ущерб «исконно правовым» ценностям - индивидуализму и рациональности, а также попытка разрешать конфликты с вовлечением в правовую сферу совершенно неправового понятия - любви. Объектом критики становится сначала царская Россия, потом - в гораздо большей степени, очевидно, потому, что гораздо проще ругать то, что хорошо помнишь, - советское государство, не дававшее «несчастному населению» возможности даже задуматься об освобождении от «замучившего его государственного ига». На наш взгляд, ошибка такого рода исследователей в неверно избранной методологии. А именно - попытка оценить русское общество с точки зрения западной либо восточной цивилизации.

Да, свобода - ценность, используя терминологию нашего исследования, второго порядка. Ценность правовая, совершенно зависящая от смысла и сущности права как регулятора общественных отношений в конкретном обществе. В предыдущей главе мы много рассуждали о «поголовном рабстве» на Востоке и о «свободе на пьедестале» на Западе. Не повторяясь, просто скажем, что ни тот, ни другой тезис не имеет первичного значения для нашего общества. Дело в том, что «освободиться» в описанном нами смысле никогда не было целью для русского человека, вернее, так: такого рода освобождение никогда не давало ему того удовлетворения, которое получал свободный европеец от осознания своего полноправия или мог бы получить освободившийся от гнета государства-собственности восточный гражданин. Отсюда и описанное выше осознание С.Ф. Десницким нехватки, неполноценности западных постулатов для России. Для нашего общества всегда было характерно стремление уйти от формального понимания права, одухотворить его, найти для него опору в нравственности. Не индивидуалистические права человека выходят на первый план, а права в единстве с обязанностями. Достаточно вспомнить знаменитое «Поучение» Владимира Мономаха (князя, законодателя), в котором центральной идеей

выступает «непротивление злу» - не воздавать злом за зло; восприятие христианского общества как единой семьи; подавать милостыню нищим, делиться. Чем больше есть у человека, тем больше он отдавать должен. Позднее Иларион скажет о том, что благодать выше закона, а спастись можно только через абсолютные ценности - любовь, правду. Права, соединяющие людей в обществе, а не противопоставляющие субъектов друг другу и не разъединяющие их, права, предполагающие приоритет моральной обязанности и чувства социального долга - таков, по образному выражению А.В. Полякова, «архетипичный» идеал русской правовой культуры»[263].

Таким образом, расстановку ценностей в российском обществе определяет ближайшим образом вера, даже для абсолютного атеиста реализуемая в нормах нравственности.

И понятие свободы в отечественной правовой культуре также имеет совершенно нравственную окраску. Академик Д. Лихачев так определяет отечественное отношение к свободе: «русский человек ценит волю, т.е. «свободу, соединенную с пространством, простором»[264]. Все дело лишь в том, что свобода или воля для русского человека всегда должна иметь нравственный смысл. В отличие от американца, устремленного к равенству и индивидуализму, зачастую в ущерб духовной составляющей, индивид в России, наоборот, стремится увидеть осязаемое воплощение правды, даже если оно нивелирует значимость рационально-индивидуалистической свободы. Самобытность отечественной духовной жизни ярко и подробно описана в произведениях русских философов, писателей, поэтов. Так, А. Блок отмечал, что «русский народ слывет самым одухотворенным»[265].

Мы не пытаемся доказать ошибочность мнения о нежелании россиянина «освобождаться» в типично-западной трактовке указанного понятия. Мы говорим о том, что свобода или несвобода - это лишь эмоции

правового характера, зависящие от того, что под ними принято понимать в конкретном обществе. Профессор А.В. Поляков, исследуя в своей статье труды величайшего русского правоведа Л.И. Петражицкого, говорит о том, что по мнению последнего, правовые эмоции - лишь бланкетные импульсы, не предопределяющие сами по себе характер и направленность поведения[266]. Таким образом, фактическое наполнение этих импульсов происходит как раз за счет ценностной составляющей, а значит, прежде всего необходимо определиться с тем, что понимается под свободой и о какой свободе идет речь.

Именно поэтому совершенно неверно отказывать русской цивилизации в стремлении к свободе из-за нежелания воспринимать данное понятие в несоответствующей его менталитету трактовке. Да, русский человек не свободен от государства, не свободен от общества. Но не потому, что власть его намеренно угнетает, ставя жесткие рамки, а общество закабаляет, делая одним из многих «поголовных рабов» и отрицая его личностную составляющую, а потому, что он видит в государстве инструмент решения собственных проблем, а без общества не может и не хочет существовать.

И государство само по себе для него «есть не что иное как множество людей, связанных общностью духовной судьбы сжившихся в единство на почве духовной культуры и правосознания»[267]. Иными словами, русский человек истинно свободен, лишь ощущая себя частью общества, находя глубокий нравственный смысл в любви к ближнему и государству, в зависимости от них. Еще древнерусское былинное творчество говорит о соотношении государственных, общественных и личных начал. Так, человек, согласно былинным воззрениям, живет для общества, для борьбы за всеобщее благо, за народное счастье, за торжество правды на земле[268].

Любовь же в русской среде понимается как ценность, не выведенная ни из чего другого и не нуждающаяся в оправдании выгодами взаимопомощи,

продолжением рода или стремлением к удовольствию. И именно в любви и зависимости и реализуется настоящая ментальная свобода русского человека. Профессор К.В. Арановский, исследуя значимость любви и правды для российского правосознания, говорит о том, что русское православие весьма отличается от западного христианства своим отношением к любви. «Располагая ее на вершине религиозных смыслов, православие не склонно допускать господства разума, намеренности, заведенного порядка, внешнего благочестия в достижении своих целей. Более того, само спасение, по- видимому, не всегда выступает главным смысловым руководителем. Например, не покажется странным, если православный войдет во грех, жертвуя личным ради ближнего, из любви. Это относится и к принципу правды. Правду могут предпочесть, даже если нужно отступить от правил благочестия и поставить под угрозу личное спасение................................... относительная

свобода в обращении с правилами внешней религиозности располагает искать смысл не в них, а прямо в главных императивах - в правде и любви, раз именно они выражают существо Христа и путь к благодати. Как бы то ни было, но такое соответствие кажется вероятным. Правильно благочестие, добрые дела не столь обязательны. Более того, в них могут усомниться, когда они предназначены явно для личного спасения, а высший смысл правды и любви оставлен в забвении»269.

Таким образом, утверждать, что свобода не входит в состав ценностного ядра российской правовой культуры, в корне неверно. Однако, свободу в ее западноевропейской рационалистической трактовке, не оправданную одобряемыми целями и пользой, особенно общественной, в российской среде могут встретить возражениями. В связи с этим вспомним, что свобода, как полагал П.И. Новгородцев, отрицающая начала общей духовно-нравственной связи, социальной солидарности, и вытекающая из этого правовая организация сообщества, приводят в конечном итоге к самоуничтожению и разрушению основ правовой и государственной жизни,

особенно в тех обществах, где традиционно свобода личности связана с внутренним, а не внешним миром человека[270]. Следует отметить также известное высказывание Н.М. Карамзина: «Законы народа должны быть извлечены из его собственных понятий, нравов, обыкновений, местных обстоятельств... Русское право также имеет свои начала, как и римское; определите их, и вы дадите нам систему законов»[271].

С отношением к свободе тесно связан и упомянутый выше коллективизм российского общества, получивший в науке наименование «соборности». Р.С. Байниязов, выделяя в российском обществе «привычку к несвободе», говорит о том, что «для россиянина привычным и удобным является подчинение какому-нибудь авторитету. ... Национальное сознание России ищет больше правду, чем пути выхода из положения зависимого и подчиненного»[272]. Поэтому, по мнению автора, в итоге отдельный человек, не является ценностью высшего порядка, а рассматривается лишь как «часть общего в связи с принадлежностью к социальной и государственной общности. Это приводит к тому, что личность поглощается коллективом (общественной группой), коллектив - обществом, а государство, в свою очередь, тотальным образом, путем использования аппарата принуждения осуществляет контроль, что было особенно присуще социалистическому государству»[273].

Не считаем возможным согласиться с такой негативной трактовкой русского коллективизма. Еще В.О. Ключевский, рассуждая об указанном феномене, приходит к выводу, что даже «личная свобода при известном складе общежития может вести к подавлению личности». И приводит в качестве примера статью Уложения царя Алексея Михайловича, которая грозит кнутом и ссылкой на Лену свободному человеку, вступившему в личную зависимость от другого. Заканчивает историк несколько растерянно:

«мы не знаем, что делать, сочувствовать ли эгалитарной мысли закона или скорбеть о крутом средстве, которым он одно из самых ценных прав человека превращал в тяжкую государственную повинность».

Так и для русского человека указание «индивидуалистически» освободиться парадоксально ведет к потере духовной свободы и счастья. Русский человек действительно просто не хочет формально освобождаться. Его внутренняя свобода, как бы парадоксально это ни звучало, весьма мало связана с внешней. А его ценность как индивида в отечественном правосознании поставлена в абсолютную зависимость от других - правды, любви, положения в обществе, достоинства, пользы и прочих, в отличие от западной традиции, где ценность прав человека может превышать ценность человеческой души. Но, на наш взгляд, это лишь является особенностью отечественной правовой культуры, одной из ее системообразующих идей, и напоминает об исконной связи отечественного права с религией. Нельзя забывать и о том, что русская правоведческая традиция в принципе возникла как форма поиска религиозных и нравственных оснований права, ориентированного на национально-государственный идеал. Идею права отечественные мыслители толковали именно как идею духовной свободы, а свободу неизменно связывали с нравственностью и самоограничением, высшим благом, божественным началом. И.А. Ильин, например, характеризовал русское правосознание как «особого рода инстинктивное правочувствие, в котором человек утверждает свою собственную духовность и признает духовность других людей»274.

Мы согласны с В.П. Малаховым, что российское правосознание характеризуется, прежде всего, высокой этико-эмоциональной настроенностью, склонностью к экстатической сосредоточенности на веровании и самоотверженности. И именно эта установка и была синтезирована в идею соборности. Так, российский философ и правовед считает, что в отечественном правосознании доминирующей является идея

служения, фиксирующая ценность подчинения человека общественному целому, призвание воспроизвести в своем единичном бытии его гармонию, о правовой справедливости, предстающей не мерой воздаяния за одинаковые деяния, а такой оценкой, в которой выражены и утверждены индивидуальность человека и его деяния. Оцениваются же деяния с точки зрения моральности, смысл которой заключен в смиренности и терпимости, негативном отношении к рационально-практическому образу жизни.[275]

Сам же принцип индивидуализма, многое определяющий в западном праве, российскому мировоззрению больше понятен в эгоистическом, мрачном и бессмысленном значении. Чтобы чей-то успех не воспринимался как негативное явление, необходима принадлежность индивида к какой-то «своей» группе, либо чтобы он был кем-то, прославляющим общество или группу в целом (известный артист, спортсмен и т.д.). Но тогда и успех индивида утрачивает частное значение, становится общим. И это отличает российское мировоззрение от западного индивидуалистического, для которого быть неуспешным, непроцветающим - это недостаток, упущение.

Думается, что любое цивилизованно организованное общество так или иначе существует для создания возможности самореализоваться его членам. А право - наиболее действенный и цивилизованный для такой самореализации способ. И единственная реальная причина смены власти, любых коренных перемен в социальном строе - это действительная неудовлетворенность людей своей жизнью и невозможность ее изменить.

Вообще при исследовании эволюции и даже революций государственно-правовых явлений за основу можно взять положение Гегеля о том, что «идея права как предмет философии права означает единство понятия права и наличного бытия права, полученного в ходе объективации понятия права»[276]. То есть, понятие права - есть прежде всего некая идея,

воплощенная в жизнь[277]. Другими словами, формирующим элементом любой культуры (и права, как ее элемента, курсив мой - О.М.)) является социальная практика и складывающийся на ее основе исторический опыт[278]. То есть от идеи права, как средства реализации и объективации свободы, вообще - к идее права в конкретном обществе.

В конечном же итоге каждый человек стремится стать счастливым в собственном понимании этого слова, то есть фактически возможность самореализоваться и освободиться - есть предоставление шанса на счастье в собственном понимании этого слова. Как ни странно, фраза, не имеющая на первый взгляд, никакого значения для правового регулирования, во многом определяет правовую сферу. Счастье как основная цель жизни представляет собой основную абсолютную и базовую ценность любого общества. И представления о счастье формируют остальные базовые ценности, а затем и ценности второго порядка. Здесь уместно и необходимо вспомнить, что значение и ожидание счастья разнятся по содержанию в православной и западно-христианской мотивации. И этот факт имеет огромное значение для поведения индивида в правовой сфере. Вспомним, что само развитие права как регулятора общественных отношений тесно связано с религией. Сначала - с домашней, тесно связанной с обычаем предков; затем - государственной, обожествлявшей монарха (как помазанника Божьего); а дальше - а дальше вопросы. Потому, что именно здесь история эволюции государственно­правовых аспектов культуры Востока и Запада разделяется уже кардинально. Да, на базе всех перечисленных и описанных нами выше причин, но - тем не менее. На Востоке религия остается основным источником права на долгие годы (для многих восточных государств это не изменилось и сегодня), в Западной же Европе каноническое право, по мнению Г.Дж. Бермана, становится по существу светским и начинает конкурировать с

«государственным»[279]. То есть фактический параллелизм развития структуры права, где единому каноническому праву соответствовало светское право (в отличие от Востока, где такое развитие носило четкий линейный характер), порождает филигранную технику, приспособленную к отношениям товарного производства, а также, в конечном итоге, реформацию религиозной доктрины и правовые системы, свободные от религиозной формы[280]. На Востоке все наоборот: устойчивая земледельческая община и соединение частной и коллективной собственности - с одной стороны, и отсутствие «папской революции» и слитность церкви с авторитарным, внешним по отношению к обществу, государством - с другой.

В России же все снова «не совсем восточно», но и «не западно». Следствием иноземного ига стала многовековая отсталость и скопированная авторитарная модель управления. От древних славян - «полудомашнюю», языческую религию, совмещенную с православием в причудливой форме. От Петра I - уникальный симбиоз передовых европейских моделей, авторитарным способом внедренных и большей частью так и не прижившихся в отсталую действительность. От советской власти - отрицание и запрет религии, переход на якобы совершенно «новые рельсы». А в итоге воспроизводство практически дореволюционной структуры: император - генеральный секретарь, дворянство - партийная номенклатура, интеллигенция - население городов, крепостные - колхозники. Кроме того, явный примат политики над правом и партийной директивы над законом. Восхваление же партийных лидеров - это и вовсе явный религиозный экстаз. И наконец, постсоветская Россия с успехом воспринимает (при внешнем формальном отрицании) все основные элементы своего советского предшественника, включая примат политики над правом, легитимацию нового «вождя» предыдущим и т.д. Это ли не доказательство наличия культурного кода или того, что мы назвали архетипической, базовой

составляющей? Как и тезиса известного американского историка и правоведа Г.Дж. Бермана о том, что «все великие европейские революции - от папской до большевистской в России - сотрясая до основания старое общество и создавая новое, обычно заканчивали возвращением к старой традиции»281.

Но вернемся к понятию счастья. В этом культурном аспекте, Россия - не Запад. И если happiness в европейской трактовке тесно связано с welfare (материальное благоденствие, процветание) и отражает успешную, состоявшуюся в материальном плане жизнь и карьеру, то русскому православно-языческому переживанию (ожиданию) счастья больше отвечает состояние, которое передает этимология этого русского слова - со-частье, то есть слитность частей. Слитность с миром, Богом, обществом и собственной душой составляет условие счастья, и оно от этого теряет возможность реализации в индивидуализме. Частное счастье беднее, менее убедительно, нежели счастье, обращенное за пределы личности человека. В русской классической литературе множество примеров человека, состоявшегося в материальном плане, но при этом так и не ставшего счастливым, показываемое авторами как пример ненастоящего, неправильного отношения к жизни, неверной постановки целей. Таким образом, идея индивидуального счастья как верховного начала человеческой жизни не может служить и руководящим принципом для русского человека. Это во многом вытесняет индивидуалистические начала.

Поэтому, пытаясь бездумно перенять западные юридические нормы, позволяющие индивиду самореализоваться в обществе, мы не воспитываем в своих гражданах стремление к свободе в ее европейском варианте, а лишь искусственно прививаем эгоизм и корысть. Необходимо отметить, что они прекрасно приживаются, к сожалению, не приобретая при этом ценностного индивидуалистического основания, как на Западе, а лишь олицетворяя собой пороки в их чистом виде.

При любых попытках реформирования необходимо прежде всего учитывать главный момент: полностью независимая и рациональная личность - это совершенная абстракция, более того - утопия. Любое сегодня есть лишь продолжение вчера, а любая личность - это лишь часть общества, которое, в свою очередь, является лишь продолжением предыдущего поколения. Культурное наследие передаётся из поколения в поколение исторически, посредством механизма воспитания[282]. Нельзя просто выдумать норму и заставить ее работать. Любая норма - это, прежде всего, идея, рожденная конкретным обществом и принявшая действенную для него форму. Впоследствии такая норма дифференцируется во множество архетипических установок и только тогда начинает реально регулировать общественные отношения. Никакая, даже самая гениальная идея, не может заменить или изменить жизненную правду. В.О. Ключевский говорит о том, что «идеал исторического воспитания народа состоит в полном и стройном развитии всех элементов общежития и в таком их соотношении, при котором каждый элемент развивается и действует в меру своего нормального значения в общественном составе, не принижая себя и не угнетая других. Только историческим изучением проверяется ход этого воспитания» [283]. Переходя непосредственно к правовому регулированию, можно лишь присоединиться к мнению Ш. Монтескье, который утверждал, что общественной жизнью, также как и природой, управляют объективные законы, то есть необходимые отношения, вытекающие из самой природы вещей. «Законы должны соответствовать природе и принципу правительства, положению и размеру страны, ее почве и климату, образу жизни народа, религии, обычаям, нравам и др. ... Законы должны находиться в тесном соответствии со свойствами народа, для которого они установлены, и только в чрезвычайно редких случаях законы одного народа могут оказаться

пригодными и для другого народа»[284]. Поэтому разговоры о том, что «на сегодняшний день российское общество в значительной мере отошло от коллективистских начал, общинность - взаимное оказание друг другу безвозмездной, лишенной меркантильных мотивов, помощи, решение дел вместе, сообща, «всем миром» - перестала быть той ценностью, которой она была ранее»[285], не более чем научная абстракция, имеющая мало общего с реальной жизнью. Если это когда-нибудь и произойдет, то не благодаря научным теориям, а просто следуя за реальным течением жизни.

На наш взгляд, основания соборности и коллективизма в их русском варианте необходимо искать еще на первых этапах становления нашей цивилизации. Еще В.О. Ключевский свой «Курс русской истории» начинает с мысли о том, что важнее всего идея, которою освещено начало нашей истории: это - идея славянского единства[286].

А. Тойнби в своих работах упоминает два основных подхода к пониманию человека. Первый состоит в том, что «отдельный человек - это реальность, способная существовать и быть познаваемой сама по себе, а общество представляет собой не что иное как сумму автономных индивидов, взаимодействие которых и создает его» [287]. Второе мнение прямо противоположно первому. По нему, реальность - это общество, но не отдельный индивид. «Общество есть совершенное и умопостигаемое целое, тогда как индивид - всего лишь часть этого целого, неспособная ни существовать ни быть понятой в отрыве от той социальной системы, в которую он помещен.. .»[288]. Нам кажется, ключевое различие между западной цивилизацией и восточной (в данном и только в данном случае мы в большей степени отнесем русскую цивилизацию к традиционному восточному типу) и, как следствие, в методологической основе любых исследований

социологического типа, должно быть в том, что к западным обществам возможно применить первый подход А. Тойнби, а к восточным - лишь второй. И в данном случае первичное значение имеют объективные географические и климатические условия, сформировавшие первичное отношение к индивидуализму и вообще возможность его реализации. Так, тяжелые климатические условия, в которых эволюционировала наша цивилизация, изначально не создавали таких выгодных предпосылок для того, чтобы «пробиваться» в одиночку, как, например, на Западе. Во многом поэтому основой развития экономики стали все формы коллективного хозяйствования, требовавшие, кстати, в том числе жесткого авторитарного и авторитетного руководства (тоже довод в пользу сильной публичной власти). В отличие от мягкого европейского климата, где индивидуальное фермерское хозяйство исконно было основой экономики, географические, совершенно объективные условия, давали возможность русской цивилизации существовать и развиваться только по принципу «все вместе». Той же точки зрения придерживается и современный исследователь российского правового менталитета А.В. Мурунова, которая говорит о том, что «населению России традиционно, в силу исторических причин, никогда не были понятны и близки идеалы, взятые нынче на вооружение поборниками неолиберальной глобализации. Географическое положение России, климатические условия, в целом неблагоприятные для осуществления хозяйственной деятельности, на практике выступали объективным фактором развития общинных форм организации всех сторон жизни людей» 289. Таким образом, объективная реальность сформировала первые обычные представления о первичности коллектива, они же - первые языческие представления, зависящие и фактически представляющие собой вариант взаимодействия человек- природа, а потому носившие характер аксиом. А впоследствии, при попытке внедрения каких-либо социальных нововведений, будь то религиозные нормативы или любой иной регулятор, сложившаяся действительность

модифицировала их под себя. Так, Россия особым образом синтезировала и видоизменила многие юридические формы, проведя их через свои «соборные» идеалы. По мнению Л.А. Петручак, «заимствовавший европейскую юридическую конструкцию, преломивший ее через российское правосознание и посаженный на российскую почву элемент наполняется новым оригинальным смыслом, порой весьма далеким от первоисходного»[290]. А В.Н. Синюков и вовсе говорит о том, что «юридизм русского права парадоксален по определению - он состоит именно в сущностном отрешении от защиты индивидуального эгоизма»[291].

От вышесказанного во многом зависит и отношение русского человека к частной собственности. Мы неоднократно отмечали, что основанием признания в российской правовой культуре чего-либо является не следование формальному правилу, а духовная, содержательная наполненность. Как верно отмечает В.Н. Синюков, «российское право - это не конструктивный и разумный свод правил искусственного (государственно-политического) либо естественного (морально-религиозного) происхождения, а способ интуитивного жизнепонимания и жизнестроительства»[292]. А по мнению С.Л. Франка, в русской культуре «право частной собственности не имеет непо­средственного морального основания в конечном счете потому, что никакое вообще человеческое право (в субъективном смысле) не имеет первичной, имманентной силы. Смысл человеческой жизни не может заключаться в эгоизме, в отъединении от других, в защите своих личных интересов, он заключается только в служении Богу и людям»[293]. Процветание же, с точки зрения русской культуры, не ведет к спасению души. Бедности и страданию, порицаемым у протестантов, русское православие скорее отдаст предпочтение, чем найдет в них порок. Щедрость и отказ от привязанности к имуществу предпочтительнее бережливости и богатства. Как справедливо отмечает К.В.

Арановский, православие, тем более в русском варианте, не вполне сопрягается с предпринимательской деятельностью, не дает капитализму смысловой поддержки и не находит в нем способа выразить свои смыслы и цели. Приобретениями, в том числе и правоприобретениями, не очень дорожат. Собственность не имеет той незыблемой санкции, которую обеспечивает ей протестанство. Заповедь «не укради» в православии больше удерживает от греха, чем освящает собственность. Иными словами, не красть важно лишь чтобы не войти в грех[294].

И в Советском государстве указанные выше тезисы сохраняли свою несомненную актуальность, даже в условиях формального отказа от принципов православия. Так, несущая конструкция любой цивилизованной правовой системы европейского типа - Гражданский кодекс - в условиях необходимого отказа от частной собственности как «пережитка загнивающего капитализма» стал фикцией, своеобразной игрой слов; кодификация гражданского права в советском государстве проводилась на основе принципов публичного права и закрепляла социалистическую форму хозяйства и социалистическую собственность на орудия и средства производства[295]. Да, тем самым новая власть фактически заложила основы собственного краха, уничтожая на корню все стимулы внутреннего саморазвития. Но речь сейчас не о том. А о сохранении культурного кода при внешнем формальном отказе от прошлого и полной замене понятий. И земледельческая община с ее коллективной общей собственностью, верховным лидером-полубогом и частной собственностью лишь в весьма ограниченных объемах, осталась жить в почти неизменном виде.

И даже сегодня отношение к частной собственности все еще достаточно критическое. Объяснить это просто: старое право должно преодолеваться путем восприятия его в новой форме. Но с сохранением культурного кода. А на настоящем этапе развития России это осложнено тем,

что архетипическая составляющая отечественной правовой культуры - это симбиоз дореволюционных и советских установок. Революция 1991 года - явление, аналога которому еще не было в истории. Буржуазная по своему характеру, она (по логике) должна была реализовываться классом буржуазии, которого в России на тот момент просто не существовало. Поэтому и получившееся общество существует, основываясь на принципах своих предшественников: наполовину советского, наполовину -

дореволюционного, в котором как раз присутствовали эти буржуазные предпосылки.

Для того, чтобы продолжить наши рассуждения и перейти к анализу русских архетипических установок, актуальных для правовой сферы, подведем некоторые итоги предыдущих трех параграфов. Итак:

1. Право - лишь часть общего культурного базиса общества, явление, сформировавшееся в результате воздействия человека на окружающую среду и зависящее от того, какой была эта окружающая среда и какие необходимые потребности она диктовала обществу. И потому правовые нормы должны быть обусловлены ценностными воззрениями общества, его создающего, и формироваться для обеспечения интересов конкретного социума.

2. Культура - явление многослойное, естественно формируемое, сущностные характеристики и качество которого напрямую зависят от возраста. Мы считаем безусловным фактом, что современное российское право берет свое начало в славянском, даже праславянском праве, которое, в свою очередь, также как и западный аналог, имеет и эллинистические культурные корни (курсив важен, так как имеет своей целью показать, что русское право основано не только на культуре эллинов, но и в том числе имеет некоторые, отличные от западных аналогов, культурные базовые особенности). Таким образом, все выделяемые нами ниже архетипы отечественного правового менталитета сформированы веками, десятками поколений наших предков, и представляют собой действительно

фундаментальный пласт коллективного бессознательного, неосознаваемый, но оказывающий реальное воздействие на поведение русского, а теперь и российского, человека в правовой сфере.

3. Исследуя эволюцию российской культуры (вернее, тех ее элементов, которые необходимы для целей данного исследования - выделения архетипов правовой культуры современного российского общества), мы условно часто будем делить процесс ее формирования на два периода: до реформ Петра I и после них. Но хотелось бы уточнить, что такая дифференциация не предполагает формирование в первый период одних архетипов с заменой их на втором этапе. Напротив, автор планирует доказать, что и «петровский период», и советский, подчас неоднозначно толкуемые в научной литературе, являются типично русскими и лишь с разной степенью успешности переоформляют на свой лад заимствованные из зарубежного исторического опыта нововведения.

4. Предлагается презюмировать, что культура в целом начинается с религии в широком смысле, и именно на религиозном базисе происходит первое нормированное регулирование общественных отношений. Мы считаем, что и на современном этапе развития российского общества светские смысловые значения, в частности, правовые, не утратили своих религиозных корней.

5. Российское религиозное сознание мы полагаем уникальным явлением, представляющим собой синтез православной любви, милосердия и духовности, и языческого воображения, мистичности, уважения к старшим. Эта особенность породила общую противоречивость культурно­исторических корней русского человека, который «есть совмещение противоположностей. и сочетающий в себе полярно противоположные свойства ... величайшее добро легко переходит в нем в величайшее зло»296.

6. Соборность нашего общества предопределена объективными условиями его эволюции. Географическое положение России, климатические

условия, в целом неблагоприятные для осуществления хозяйственной деятельности, сформировали «обычные» представления о первичности коллектива. Впоследствии православие добавляет русскому коллективизму духовное содержание. Доминирующая в российском обществе идея служения формирует парадоксальный юридизм русского права, который состоит именно в сущностном отрешении от защиты индивидуального эгоизма. На сегодня российский коллективизм - данность, обусловленная историей развития нашего государства.

7. Российский этатизм считаем на настоящем этапе позитивным явлением для отечественной правовой культуры, так как он характеризуется ненавязанным, глубинным уважением и признанием российским населением власти. Русское государство изначально носило характер «помощника», «стержня», это обусловлено всей историей государственно-правового развития нашей страны. Подчеркнем, мы не считаем, что статус «любимого» невозможно опровергнуть (скажем, современной российской публичной власти это во многом удается), мы имеем в виду, что на подсознательном уровне российский народ готов подчиниться публичной власти как традиционно имеющей данное свыше право на управление.

8. Считаем неверным утверждать, что свобода не входит в состав ценностного ядра российской правовой культуры. Предлагаем лишь изменить трактовку свободы, придав ей этимологически национальное значение. Так, на наш взгляд, в российском сознании традиционно свобода личности связана с внутренним, а не внешним миром человека. Таким образом, идея права для россиянина воплощается в форме духовной свободы, которая неизменно связывается с нравственностью и самоограничением.

9. Негативное, во многом, отношение к частной собственности считаем особенностью национального менталитета, исходящего из общих представлений российского этноса о счастье и путях его достижения. Если happiness в европейской трактовке тесно связано с понятием материального процветания, то русскому православному переживанию (ожиданию) счастья

больше отвечает состояние, которое передает этимология этого русского слова - со-частье, то есть слитность частей. Слитность с миром, Богом, обществом и собственной душой составляет условие счастья, и оно от этого теряет возможность реализации в индивидуализме. Материальное процветание не обладает достаточной духовной наполненностью и потому не может являться по-настоящему важной целью.

Считаем, что указанный тезис не носит характер абсолютного и преодолеваем с развитием общества. Но - с сохранением культурного кода и на базе существующего архетипического представления о свободе.

3.4.

<< | >>
Источник: Мирошниченко Ольга Игоревна. РУССКИЙ КУЛЬТУРНЫЙ АРХЕТИП КАК СРЕДСТВО ИДЕНТИФИКАЦИИ СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО ПРАВА. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2016. 2016

Еще по теме Духовная составляющая российской правовой культуры: историко-культурный контекст.:

- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -