<<
>>

§ 2. Взгляды на власть и право патриарха Никона

Будущий лидер одного из лагерей Раскола - патриарх Никон (его граж­данское имя Никита Минин) родился 7 мая 1605 г. в мордовской крестьян­ской семье в селе Вельдеманово недалеко от Нижнего Новгорода.

Никита обучался грамоте у приходского священника. В двенадцать лет ушёл в Мака­рьев Желтоводский монастырь, был в нём послушником до 1624 года. По просьбе родителей вернулся домой, женился и принял сан священника. Слу­жил сначала в соседнем селе Лыскове, а около 1626 года был назначен свя­щенником одной из московских церквей, по ходатайству московских купцов, узнавших о его начитанности. Смерть детей в 1635 году подтолкнула Никиту к решению уйти в монастырь, и в возрасте 30 лет он принял постриг с име­нем Никон в Соловецком монастыре. В 1646 году отправился в Москву, где явился с поклоном к молодому царю Алексею Михайловичу, произвёл на не­го хорошее впечатление. Царь велел Никону остаться в Москве, а Патриарху Иосифу — посвятить его в архимандриты Новоспасского монастыря. Никон вошёл в состав неформального кружка духовных и светских лиц, который профессор Н.Ф. Каптерев называет кружком «ревнителей благочестия». Главные идеологи этой группы — духовник Алексея Михайловича протопоп Благовещенского собора Стефан Вонифатьев, боярин Ф. М. Ртищев и прото­поп Казанского собора Иоанн Неронов — ставили перед собою и своими сподвижниками задачу оживления религиозно-церковной жизни в Москов­ском государстве, улучшения нравственности как прихожан, так и духовен­ства, насаждения просвещения. Никон начал ездить к царю во дворец каж­дую пятницу для бесед и совета не только по духовным делам, но и по госу­дарственным. Алексей Михайлович очень сдружился с Никоном. 11 марта

1649 г. Никон был возведён в сан митрополита Новгородского и Великолуц­кого Патриархом Иерусалимским Паисием, бывшим тогда в Москве, а после смерти патриарха Иосифа в 1652 г. стал шестым русским патриархом.

Только Никон и отец первого царя династии Романовых - Михаила, - патриарх Фи­ларет носили наряду с царем титул «Великий государь», что демонстрирует особое к нему уважение даже со стороны монарха[151].

Об особенностях политических и правовых взглядов патриарха Никона можно судить по его посланиям царю, письмам восточным патриархам.

Важным источником правовых взглядов Никона является Кормчая книга[152]: как Алексей Михайлович воплотил свои воззрения в Соборном уложении, так патриарх выразил их в Кормчей. Она была издана летом 1653 г., в ней пропагандировалась идея о превосходстве духовной власти над свет­ской, к тому же Кормчая выступила в роли орудия для идейной борьбы с Со­борным уложением 1649 г[153]. Никон даже убеждал царя вовсе упразднить Уложение и заменить его Кормчей[154].

Любопытно, что идея создания нового сборника церковных и светских законов - Кормчей, или Номоканона - для руководства в суде и церковном управлении принадлежала Алексею Михайловичу. К изданию приступили в

1650 г. (через год после выхода Соборного уложения) в патриаршество Иосифа. Кормчая пересматривалась, проверялась и печаталась около четырех лет, так что патриарх Иосиф, приступивший к изданию, скончался, не до­ждавшись его окончания, и книга была издана уже при патриархе Никоне в 1653 г. Никон полностью изменил в труде своего предшественника преди­словие («включил вместо оного свое пространнейшее изложение»), а также перепечатал последний лист, на котором была указана новая дата издания и

упомянуты уже два патриарха - Иосиф и Никон[155]. Это была первая в отече­ственной истории печатная Кормчая.

В Кормчую книгу (Номоканон) вошли только те нормы (правила свя­тых отцов и церковно-гражданские законы), которые находились в греческих Кормчих. Статьи из русских рукописных Кормчих в печатную не вошли, в ней даже не упоминалось ни о Стоглавом соборе 1551 г., ни о других собор­ных постановлениях, как будто их вовсе никогда не было, и якобы русская церковь постоянно руководствовалась только правилами греческих Кормчих.

При помощи такого хода выполнялся политический заказ Алексея Михайло­вича: подчеркивалось вечное единство всей православной церкви, и обосно­вывались притязания на вселенский престол русского царя, как единственно­го преемника и хранителя христианских традиций согласно концепции «Москва - Третий Рим».

В Кормчей максимально сохранили и даже расширили блок статей, включавших византийское законодательство. В одном сборнике оказались объединены Прохирон (Глава 49)[156] и Эклога (Глава 50)[157] (в Кормчей они названы соответственно «Закона градского главы» и «Леона царя премудрого и Константина главизны о совещании обручения и о брацех и о иных различ­ных винах»), несмотря на то, что содержание их глав часто пересекалось, и тексты включали не совпадавшие между собой правовые нормы. Никакой работы по сопоставлению этих норм законодателем проделано не было: свет­ские правоведы рассматривали в качестве основного нормативно-правового акта Соборное Уложение, а Кормчую - как дань традиции, своего рода па­мятник, куда единым, далеко не стройным потоком «слили» нормы римского права. Священнослужителям же не хватало юридической грамотности для

согласования и упорядочения предписаний Кормчей книги[158]. Были полно­стью сохранены в составе Кормчей тексты новелл Алексия Комнина (Глава 43)[159], смысл которых можно было понять лишь в сопоставлении с греческим текстом[160]. В Кормчей эта глава получила название «Новая заповедь благоче­стивого царя Алексия Комнина». Её содержание дублировало пятидесятую главу, так как было посвящено порядку заключения брака. Составители Кормчей даже не убрали статьи, явно неприменимые для России. Например, те, где речь шла о браках рабов не греческого происхождения: болгаров, сер­бов, др. Сами понятия «рабство», «рабы» следовало бы адаптировать под временные и пространственные условия: вовсе исключить или заменить по­нятиями «крепостные крестьяне», «холопы», «челядь». Священнослужители, не владея юридической техникой, почти дословно скопировали акты, автора­ми которых выступали авторитетные для православной церкви личности или соборы.

Итак, налицо была тенденция к сохранению византийских текстов и отказ от использования русских источников.

Никон включил в свое ранее упомянутое нами «пространнейшее» пре­дисловие к Кормчей книге статью «О Римском отпадении», которая была взята из «Казанья святого Кирилла об антихристе и знаках его, с расширени­ем науки против ересей розных», больше известной под названием «Кирил­лова книга»[161] (сборник статей против католиков и лютеран, составленный Стефаном Зизанием, где он стремился доказать, что римский папа антихрист или его предтеча). В России Кириллова книга впервые была отпечатана при царе Михаиле Федоровиче по поводу отказа датского принца Вольдемара,

жениха царской дочери, принять православие.

Никон наполняет предисловие Кормчей статьями, не обращая внима­ние на их происхождение и предназначение. Поэтому в книге оказались ря­дом и сочинения католиков, и православных авторов. Более того, Никон не мог не знать о том, что Зизаний по своим идеям был ближе к протестантизму, нежели к православию. Это не помешало патриарху включить в Кормчую фрагменты труда Стефана Зизания. Однако, непоследовательность патриарха в подборе материала заметна только в результате детального анализа текста предисловия Кормчей. По смыслу же все внесенные им статьи отлично мон­тировались и в общей массе служили одной цели: оправданию идеи о пре­восходстве духовной власти над светской. Таким образом, патриарх Никон уделял большее внимание предисловию, а не содержанию правовых норм Кормчей книги.

Сущность политико-правовых воззрений патриарха Никона раскрыва­ется при рассмотрении мировоззренческой основы его взглядов, которую со­ставили философия Фомы Аквинского и теория «двух мечей». Положения последней Никон черпал из таких источников, как «Константинов дар» и «Слово краткое, или о свободе Святой Церкви».

Подложную грамоту императора Константина Великого Патриарх Ни­кон также опубликовал в предисловии Кормчей книги «для ограждения и укрепления древних прав и преимуществ церковной власти от возникших на нее нападений»[162].

Впервые эта грамота - «Константинов дар» - появилась еще в середине VIII в. в Риме. Ее цель состояла в обосновании притязаний римского папы на духовную и светскую власть. Грамота была якобы продиктована императо­ром Константином на смертном одре, и в ней он передает папе - «законному преемнику цезарей на Западе» - знаки императорской власти и право короно­

вать светских государей[163]. В конце документа звучат угрозы в сторону тех, кто откажется принимать грамоту.

Тот факт, что грамота поддельная, быстро обнаружился, но, несмотря на это, она получила широкое распространение в Европе и свидетельствовала об оформлении притязаний папства на верховенство над светской властью.

Со стороны патриарха Никона было крайне опрометчиво включать столь сомнительный документ в Кормчую. Во-первых, подлинность грамоты была полностью опровергнута еще в XV в., когда итальянский гуманист Ло­ренцо Валла в своем знаменитом трактате «Заявление о ложном и вымыш­ленном дарении Константина» доказал подложность «Константинова дара». Во-вторых, этой грамотой пользовались только отцы Римской католической церкви. Неудивительно, что издание данного документа в Кормчей позже да­ло повод распускать о Никоне слухи, будто московский патриарх предался в лоно католической церкви, не соглашался на войну с Польшей, апеллировал к папскому престолу, брал тайно деньги от польского короля и австрийского посла Аллегретти[164].

Никон не мог не предвидеть рождение подобных сплетен, и, вероятно, осознавал неосторожность своего шага. Однако сделал его, так как желание любым путем возвысить духовную власть над светской и обосновать свои теократические притязания превысило даже инстинкт самосохранения.

В своем толковании церковной власти и её превосходства над властью царя Никон совершенно отошел от византийской и русской традиции симфо­нии властей и целиком стал на точку зрения католической церкви, как ее в XI-XIII веках, во время борьбы с императорами за инвеституру, излагали па- пы[165].

Он почти дословно повторял аргументы папской власти, когда писал,

что поскольку цари получают помазание от архиереев, получая таким обра­зом от церкви власть, то они по своему достоинству и по своей духовной си­ле являются ниже и слабее, чем епископы.

По мнению Н.Ф. Каптерева, Никон вряд ли читал католические работы о папской власти и об отношениях между Церковью и государством на Запа­де, но, видимо, в его руках был трактат в защиту прав церкви, написанный в 1490 году доминиканцем Вениамином, сотрудником архиепископа Геннадия Новгородского. В этом трактате, который назывался «Слово краткое, или о свободе Святой Церкви», также излагалась теория двух мечей и давались все основные аргументы католической церкви о превосходстве церкви над госу- дарством[166].

Однако мы полагаем, что патриарх Никон, будучи очень образован­ным, владеющим иностранными языками, вполне мог сам прочесть ориги­нальные тексты. По имеющимся источникам невозможно точно установить, каким образом Никон познакомился с идеями католической церкви о соот­ношении властей. Но важен сам факт того, что он полностью их разделял.

Обращение к «враждебному Западу» могло бы настроить против пат­риарха всех православных. Но он прежде всего рассчитывал на низкий уро­вень образованности русского человека, незнание иностранных языков, зару­бежной литературы и публицистики, внешнеполитической обстановки в це­лом. Далеко не многие в России XVII в. слышали о существовании «Кон­стантинова дара» вообще, тем более о работах, разоблачавших его. Поэтому этот документ мог бы приобрести сильное авторитетное действие на тех, кто столкнулся с ним впервые.

По поводу незнания иностранных языков необходимо отметить, что его причиной было не столько отсутствие возможности изучения, сколько неже­лание в принципе принимать что-то иноземное. Большинство учебных заве­дений существовало при церквях и монастырях, а духовенство (особенно

провинциальное) негативно относилось к самой идее изучения языков: и ла­тинского, и даже греческого. Характерно, что протопоп Аввакум, в своих об­личительных писаниях помещая в аду Алексея Михайловича, Никона и всех своих врагов, туда же отправлял и всех греческих философов и ученых: Ари­стотеля, Диогена, Платона, Сократа; всякие попытки учиться греческому и латыни он категорически запрещал всем своим духовным чадам[167]. Интерес­но, что первоначально Аввакум должен был участвовать в «книжной справе» вместе с Никоном и его людьми, но очень быстро был отстранен от этой ра­боты по прозаической причине: не знал греческого языка[168]. Возможно, в этом заключается разгадка ненависти Аввакума к тому, что он не желает по­нимать: он становится врагом латыни потому, что не знает латинского языка.

При таком отношении к иностранному языку и соответствующей не­просвещенности значительной части русских людей, патриарх Никон мог публиковать «Константинов дар», надеясь, что никто не заметит в этом рели­гиозно-политического казуса, а, напротив, увидит неопровержимые доказа­тельства превосходства церкви над государством.

Публикация «Константинова дара» была не единственным обращением Никона к идеям римской католической церкви. Свои взгляды о превосход­стве духовной власти над светской он во многом черпал из работ крупнейше­го представителя схоластики, «ангельского доктора» Фомы Аквинского (та­кое прозвище философ получил за верность учению церкви[169]), которого в 1323 г. католическая церковь причислила к лику святых.

По вопросу о соотношении церкви и государства Фома придерживался представлений, ставших традиционными для папства - верховенство церков­ной власти. Папство рассматривало весь христианский мир как огромное государство, управляемое наместником Божьим - папой. Папство наделялось светской властью. Фома стремился обосновать духовный характер вмеша­

тельства папства в дела императоров и королей. В его понимании две власти соотносятся как душа и тело[170]. Патриарх Никон заимствовал у Фомы Аквин­ского это сравнение, не говоря уже об общей направленности политических идей.

Что касается вопросов собственности, Фома отстаивает права церкви на владение движимым и недвижимым имуществом. Он вынужден приспо­сабливаться к новым условиям, когда церковь стала владелицей огромных богатств, и отходить от представлений, согласно которым церковь и духо­венство не должны заботиться о земных благах. Собственность рассматрива­лась им как дар Божий, ею следовало пользоваться с чувством ответственно­сти перед дарителем[171]. Для оправдания богатств церкви, которые так не вя­зались с проповедью пренебрежения к мирским благам, использовался тезис Августина: «только праведные могут распределить общее достояние»[172]. Иными словами, церковное имущество - общее достояние, духовенство лишь его распределяет. Оно им пользуется не в своих интересах. Собственность - это ответственность и опека. С юридической точки зрения она - частная, но использоваться должна для общего блага.

Никон не только заимствовал идеи Фомы Аквинского для формулиро­вания своих политико-правовых взглядов, он, сам того не желая, сделал свои идеи по сути отсталыми от времени. Фома Аквинский черпал факты в рас­суждениях древних мыслителей и отцов церкви, лишь приспосабливая их идеи к потребностям церкви; он - классик схоластики - изучал не действи­тельность, а древнюю литературу. Поэтому он и прошел мимо таких важ­нейших явлений своего времени (XIII в.), как становление бюргерства и го­родского самоуправления, союз городов с королевской властью в борьбе с папством и феодальными сеньорами, возникновение представительных учреждений (парламентов), совершенно неизвестных древним.

Та же участь «отсталости» от требований времени постигла и взгляды патриарха Никона. Слишком поздно было строить иллюзии по поводу обра­зования теократического государства даже для России, которая пусть мед­леннее многих западных государств XVII века, но все же двигалась к Новому времени с его новой системой приоритетов и ценностей. Никон не смог или не захотел этого понять, отказался идти на компромисс со светской властью.

Важнейшим источником политико-правовых взглядов Никона является его объемный труд (900 рукописных листов) под названием: «Возражение, или Разорение смиреннаго Никона, Божиею милостию Патриарха, противо вопросов боярина Симеона Стрешнева, еже написа Газскому митрополиту Паисее Ликаридиусу, и на ответы Паисеовы»[173]. Это сочинение было написа­но им после низвержения с патриаршего престола, оно достаточно субъек­тивно, демонстрирует эмоциональность патриарха (порой, нецензурную лек­сику) при упоминании лиц, не разделявших его взгляды (прежде всего, бо­ярина Стрешнева и Паисия Лигарида, чью переписку Никон и комментирует в своем труде, а также князя Никиты Одоевского, как одного из авторов Со­борного уложения). Бывший патриарх, как истинно православный человек, простил своих «обидчиков»[174]. По ходу текста он постоянно цитирует Свя­щенное Писание, которым подкрепляет свои взгляды на власть, право, лич­ность монарха, особую роль патриарха в православном государстве, акценти­руя таким образом внимание на каноническую правильность своих убежде­ний в отличие от «искаженных» представлений Алексея Михайловича Рома­нова.

На основе имеющихся источников политико-правовых взглядов патри­арха Никона, учитывая их мировоззренческую базу, можно выделить дискус­сионные проблемы, волновавшие Никона и подтолкнувшие к спору с царем:

соотношение светской и духовной власти и стремление к идеалам теократии, право церкви оставаться самым крупным землевладельцем в государстве и выступать собственником значительного по объему движимого и недвижи­мого имущества, право церкви на взимание ряда налогов, отправление право­судия по определенному кругу дел в отношении «своих» субъектов (священ­нослужителей и населения церковных земель), административные вопросы (а именно порядок назначения священнослужителей на должности).

Никон был «собинным другом» Алексея Михайловича[175]. Так, когда последний был в отъездах в связи с военными действиями в Речи Посполи­той, патриарх исполнял обязанности государя в России. Поэтому в первые годы патриаршества Никона складывалась иллюзия абсолютного совпадения взглядов царя и патриарха. Эту видимость единства намеренно создавал сам Никон для усыпления бдительности молодого царя: ему нужна была под­держка государя в деле укрепления личной власти патриарха и в целом пози­ций церкви. Избранный в 1652 г. на пост патриарха Никон должен был стать проводником церковной реформы, задуманной при царском дворе и являв­шейся по своей сути политической реформой. И действительно, едва вступив на патриарший престол, Никон начал данную реформу. Смысл затеянного царем мероприятия был ему вполне понятен. В первой же своей речи Никон высказал пожелание, чтобы «Бог собрал воедино его благочестивое царство» и чтобы русский царь стал «царем вселенским и самодержцем христиан- ским»[176].

Однако сам Никон придавал унификации церковных обрядов русской и греческой церкви еще и свой, затаенный от царя смысл. Никон увидел в сближении русской церкви со Вселенской православной церковью возмож­ность укрепиться церковной власти в России и занять в конечном итоге само­стоятельное, независимое от власти царской положение. Он понял, что до тех пор, пока пределы власти церкви совпадают с границами государства, цер­

ковь будет неизбежно находиться в подчинении государственной власти, по­скольку две самостоятельные власти не могут существовать в одних и тех же

177

территориальных рамках[177].

Патриархом Никоном при проведении церковной реформы преследо­вались чисто политические цели (равно как и Алексеем Михайловичем). Правда, цели, во многом противоположные царским.

Основной проблемой для Никона являлась острая, по его мнению, про­блема соотношения светской и духовной властей. Он настаивал, что «свя­щенство» и «царство» представляют собой две самостоятельные власти в обществе, каждая из которых выполняет свои функции. Более того, духовная власть по своей природе имеет верховенство над светской. Эта идея прони­зывает все политико-правовые взгляды патриарха. Напомним, что Алексей Михайлович имел четкое представление по данному вопросу: необходимости рассуждать о соотношении властей не было, так как монах Филофей доказал, что царь - главное лицо в государстве, а церковь ему подчиняется.

Никон выдвинул теократический тезис: «священство царства преболе есть»[178]. Священство выше царства, по Никону, в силу превосходства его за­дач и правомочий, при сравнении двух величин. Царству поручено земное - низшее, священству - небесное, высшее. Из самого библейского происхож­дения царства и священства Никон выводил их неравенство: «Священство не от человек, ни человеком, но от самого Бога, и древнее, и нынешнее, а не от царей. Но паче от священства царство произыде и ныне есть... Священство всюду пречестнейшее есть царства, якоже выше назнаменах от божественно­го писания. И ныне паки речем: царство аще и от Бога дадеся в мир, но во гневе Божии. И через священство помазуется чувственным елеом. Священ­ства же помазание - Святым Духом непосредственно. Якоже капля дождя от велекая тучи, то есть земля от небеси мерится, тако царство меньшится от

179

священства»[179].

Никон указывал на то обстоятельство, что цари принимают помазание от руки священника, значит, последняя - большая властительница, чем цар­ская голова. «И самую царскую главу под священниковы руки принося, по­лагает Бог, наказует нас, яко сей она больше есть властник, меньшее бо от большаго, благославляется»[180].

В одном фрагменте своего труда Никон весьма поэтично охарактеризо­вал соотношение духовной и светской властей: «Господь Бог всесильный, егда небо и землю сотворил, тогда светила - солнце и месяц на нем ходящие, на земле светити повеле: солнце нам показывает власть архиерейскую, месяц же показывает власть царскую, ибо солнце вящи светит во дни, яко архиерей душам, меньше же светило в нощи - только телу»[181]. Факт того, что без Солнца невозможны жизнь на Земле и существование всей солнечной систе­ме, очевиден, так как Солнце является центром, ядром последней. На него-то и указывает патриарх: без спутника Земли - Луны, - можно обойтись, но без Солнца - нет. Ситуация с властью монарха аналогична - она может наличе­ствовать, может отсутствовать, монарх может именоваться по-разному, - все это не принципиально. Для блага государства и общества самым важным вы­ступает наличие крепкой духовной власти, сосредоточенной в руках патри­арха. Чем шире сфера влияния патриарха, тем на более широком простран­стве светит то самое «солнце», о котором говорил Никон.

Никон не соглашался с пониманием концепции «Москва - Третий Рим» как учения о «православном Ромейском царстве», согласно которому носите­лем истинного христианского идеала становилось Московское государство. Русский царь в концепции «Москва - Третий Рим» представал в качестве единственного хранителя православной христианской церкви. Никон спра­ведливо усмотрел здесь возвышение царской власти над духовной, а это ни­как не укладывалось в его собственное представление о власти. В идее «Тре­

тьего Рима» Никон воспринимал прежде всего её церковное, духовное со­держание, выражавшееся также еще в более древней идее «Русская земля - Новый Иерусалим»[182].

Призывая к этой великой цели, Патриарх Никон последовательно со­здает ряд архитектурных комплексов, в которых заложена идея всечеловече­ского, вселенского значения святой Руси: Иверский Валдайский, Кийский Крестный монастыри, и особенно - Воскресенский Новоиерусалимский мо­настырь, специально и демонстративно населенный православными разных наций (русские, украинцы, белорусы, литовцы, немцы, евреи, поляки, гре- ки)[183].

Таким образом, получалось, что «подмосковная Палестина» с центром в Новом Иерусалиме становилась духовным сосредоточением всего мирово­го Православия. В то время как царь только еще мечтал стать владыкой Во­стока, патриарх Никон как настоятель Нового Иерусалима уже становился центральной фигурой Вселенской церкви[184].

Никон проводил в своих сочинениях мысль о том, что царства процве­тают и твердо стоят только до тех пор, пока в них почитаются священники. Как только архиереев перестают уважать и прислушиваться к ним, с государ­ством происходят страшные катастрофы, и наконец - гибель. В пример он приводил опыт Византии и факт из отечественной истории, когда низложили патриарха Иова и при его жизни незаконно поставили нового патриарха Гер­могена, после чего наступило тяжелейшее для России Смутное время.

По мнению Никона, патриарх, как высший представитель и охранитель всего святого не только в церкви, но и в государстве, является обязательным «контролером» всей государственной жизни; любое нарушение божествен­ных законов или уклонение от них будут направлены против самого царя. Высказывая мысль, что патриарх отстаивает не только церковные интересы,

но и интересы царя и государства в целом, Никон не просто борется за авто­номию церкви, а за её верховенство над светской властью.

Увлекшись этой борьбой, он невольно стал противоречить сам себе. Например, он совершенно несправедливо смешивал хозяйственный быт рус­ской церкви с существом канонов, видел насилие над церковью даже в необ­ходимых государственных экономических реформах, задевающих быт церк­ви, и дошел в этом кажущемуся ему каноническом консерватизме (на самом деле ничего канонического здесь не наблюдалось), до полного отрицания экономического подданства церквей и монастырей государству. Царь, с точ­ки зрения Никона, незаконно принял на себя «святительский чин и власть церковную». Более того, он посягнул на церковное имущество - «обнищал и ограбил святую церковь»; «все царское величество, - укоряет Никон Алексея Михайловича, - через божественные законы.олихоимствова. И не имеет ве­ликая церковь никотораго причастия в Москве, якоже прежде при прежних царях и великих князьях имела. Но есть пуста всякаго перваго своего состоя­ния, яко вдова осиротевши»[185]. В данном утверждении Никон противоречил собственным высказываниям о том, что царству поручено земное, а церкви - небесное. Посягая на церковное имущество, царь не выходил за рамки под­контрольных ему «земных» проблем. Очевидно, к этой логической ошибке в рассуждениях о соотношении церкви и государства Никона привело стрем­ление максимально обособить церковную власть от государственной и воз­высить первую.

Патриарха Никона понимал церковный быт как канонически вечную норму и видел подтверждение этой нормативности в букве греческих кано­нов. Так, Никон, осознав, что наличие у церкви огромных состояний (недви­жимости, денег) противоречит им же самим часто высказываемой мысли о том, что церковь заботится исключительно о душе и ее спасении, позже пи­сал: «церковное богатство - это богатство убогих»[186], «цари должны сохра-

нять имения Божественных мест (монастырей, церквей), села их, винограды и вся прочая, неотъемлема и неотходна от них, аще кто преступит повеление сие, от Правил запрещения да будут повинны»[187], «...а иже кто владети начнет святыми церквами или монастыри или церковными и монастырскими вещми, движимыми или недвижимыми, и того ради гнев Божий бывает на него и на все царство его»[188], «нечего пересчитывать церковных вотчин, лю­дей, домовных потреб, хлеба, рыбы, денег, лошадей и прочих потреб», так как «Церковь никому ничего не должна, кроме молитвы»[189]. Наконец, патри­арх делает вывод, что «Государь разорил Церковь и заставил ее себе повино­ваться во всем», в то время как «глава Церкви - Христос, и якоже повинуется Церковь только Христу»[190]. По мнению Никона, Алексей Михайлович даже «у апостола Петра ключи отнял» и «дела разрешает и на земле, и на небе вместо Христа, не прием Святаго Духа благодати»[191].

Патриарх отдавал себе отчет, что наступают новые времена, и секуля­ризация церковных земель неизбежна. Не имея возможности оспорить со­держание особо неприятных для церкви норм Соборного Уложения об огра­ничении роста церковных земель в порядке дискуссии (точнее, не умея этого делать), патриарх пошел обходным путем: если церковь теряет свое влияние, то патриарх, как «собинный друг» государя, будет умножать свое личное.

Так, Никон «с особым вдохновением»[192], демонстративно увеличивал площади патриарших владений. При Никоне они достигли небывалых разме­ров. И сам царь, игнорируя предписания норм Уложения, жертвовал патри­арху имения, а Никон, открыто презирая Уложение, - приобретал.

Патриаршие земли простирались от Москвы на сотни верст. На севере (Архангельская, Вологодская, Новгородская области) огромные территории были приобретены Никоном: едва не целые уезды Новгородской губернии -

Валдайский, Крестецкий, Старорусский; в Тверском крае - Ржев, Осташков­ская область; на Волге - рыбные ловли в Казанском и Астраханском краях; на юго-западе, в сторону Киева много пространств, взятых у Польши; на юге - земли вплоть до Крымских степей[193]. По свидетельству Павла Алеппского, до Никона в патриарших владениях числилось до 10000 домовых хозяйств, а при Никоне их число возросло до 25000[194].

Среди этой внутренней церковной «империи» Никон построил три мо­настыря, принадлежавших и прямо подчиняющихся патриарху: Иверский монастырь, около Валдая (Новгородская область), Крестный монастырь на острове в Белом море, близ устья реки Онеги, и Воскресенский монастырь, названный «Новый Иерусалим» (около города Воскресенска, недалеко от Москвы).

Многочисленными земельными приобретениями и открытым прене­брежением действующего законодательства Никон демонстрировал свое от­ношение к государственной власти, стараясь в очередной раз подчеркнуть мысль о том, что «священство царства преболе есть»[195]. Он рассчитывал обеспечить независимость церкви путем укрепления своей личной власти, совершенно не осознавая утопичности данной идеи. Был введен ряд право­вых норм, резко ограничивших процесс приобретения земли церковью. Рас­считывать на то, что данные нормы не будут реализованы, было бессмыслен­но. Не для того предпринималось столько усилий на введение этих политиче­ски и экономически необходимых для государства норм, чтобы в итоге оста­вить их пустой декларацией. На это ошибочно и рассчитывал патриарх.

Соборное Уложение 1649 г. уже можно рассматривать как предтечу будущей земельной секуляризации 1764 г. Сами территории пока еще оста­лись в собственности церкви, но государство уже поставило под контроль процесс приобретения ею земли.

Через введение в действие Соборного Уложения светская власть в лице царя, помимо права приобретения недвижимости, отняла у духовной власти право рассмотрения и решения целого ряда дел (прежде всего уголовных), которые на протяжении веков составляли компетенцию церковных судов, с чем категорически был не согласен патриарх Никон, утверждая, что мирской суд не может быть праведным[196].

Как уже было отмечено, в Соборном Уложении отразилась коренная перестройка уголовного права России - законодатель (в лице монарха и его правительственного аппарата) выводит из компетенции церковной юрисдик­ции практически всю уголовно-правовую сферу и передает ее государствен­ным розыскным и судебным органам, предусматривая, однако, одно исклю­чение: Уложение ставит за пределы внимания государственного уголовного законодательства, оставляя в компетенции церковной юрисдикции, такие де­яния, как волхвование и чародеяние. Церковь теряет право на вменение и следственно-судебное производство по нарушениям, которые еще первыми князьями христианского периода Руси - Владимиром и Ярославом в силу безразличного отношения к этим нарушениям княжеского законодательства, основанного на обычном праве, были переданы ее юрисдикции[197]. Канониче­ская уголовно-правовая база, содержащаяся в письменных теологических ис­точниках права, была перенесена в Соборное Уложение 1649 г., образуя со­держание первой главы. Из этого последовала и своеобразная классификация видов преступлений. Казалось бы, первое место в последовательности видов преступлений должны были занимать политические преступления, но они оказываются на втором месте, отдавая приоритет преступлениям против Церкви. При этом обращение Соборного Уложения к уголовно-правовым нормам канонического права не ограничивается только механическим пере­носом этих норм в первую главу Уложения. Различные элементы компиля­

ций византийского канонического права содержатся и в других главах доку- мента[198]. Так, статья 228 главы X Соборного Уложения, говорящая о поджо­гах, согласно мнению М.Ф. Владимирского-Буданова, «почти буквально взя­та из Кормчей, а туда из римского права; но римское право и Кормчая разли­чали поджог «во граде» (intra oppidum) и «вне града, селища, села или дома» (casum aut villam). По римскому праву за последнее не полагается смертной казни; по Кормчей - смертная казнь, но простая. Поджог первого рода счи­тался общеопасным преступлением. Уложение не усвоило этой разницы»[199].

Профессор В.П. Пономарева справедливо отмечает, что право по прак­тическим соображениям может допустить безразличие мотива во имя главно­го - выполнения закона, религия же этого позволить не может - для неё ва­жен мотив, побуждающий к действию или бездействию; право, как правило, связано с внешним поступком, а религия и с внешним, и с внутренним настроем человека[200].

Можно заключить, что по содержанию нормы Кормчей обладали более высоким качеством и детальностью проработки ряда правовых категорий (в частности, субъективной стороны преступления), в чем заслуга исключи­тельно римских юристов. Аргументируя необходимость использовать Корм­чую как общегосударственный свод законов, вместо Соборного Уложения патриарху следовало бы указывать царю именно на то обстоятельство, что по состоянию на середину XVII в. каноническое право было качественнее и де­тальнее светского. Однако неумение вести спор в рамках правового поля привели к эмоциональным выкрикам о том, что Уложение - «бесовская кни­га», «мирской суд - суд неправедный», и т. п.

Политика государственной централизации, не допускающая наличия конкурентов светской политической власти, требовала и централизации вла­сти судебной. Но патриарх Никон надеялся, что Кормчая выступит таким же противовесом Соборному Уложению, каким явился Стоглав в XVI по отно­шению к Судебнику 1550 г. Однако, с XVII в. светское право активно вытес­няло каноническое. Хотя в последнее десятилетие существования Россий­ской империи предпринимались попытки превратить церковное право в са­мостоятельную систему, но взаимосвязь церкви и государства сделали это невозможным. Это привело бы к изменению основных принципов государ­ственного права. Дореволюционный опыт свидетельствует, что существова­ние в государстве двух параллельных правовых систем отрицательно сказы­вается на состоянии правового порядка в стране в целом[201].

Итак, государственная власть оказалась способной подчинить себе власть церковную и перевести в свою юрисдикцию суд над ранее находящи­мися в компетенции церковного суда уголовно-наказуемыми деяниями. Од­нако еще более века после принятия Соборного Уложения церковные суды, нарушая закон, будут принимать к производству неподсудные им дела[202].

Никон был возмущен тем, что светская власть лишила церковь чисто государственных по своей природе судебных функций над народонаселением церковных территорий и частично административных функций. Хотя в том, что не государство, а сами церковные власти судили свое население по всем гражданским и уголовным делам, было нечто противоестественное. Ряд осо­бо тяжких преступлений (кража, разбой, убийство), безусловно, всегда нахо­дился в подведомственности светских судей. По всем же остальным делам

архиереи и монастыри «судили и рядили» своих людей сами (и монашество, и мирское население), штрафовали и сажали виновных в свои тюрьмы, орга­низовывали для арестантов принудительные трудовые повинности[203]. Это право на чисто государственную функцию суда и администрации было яв­ным пережитком старой удельной эпохи, когда княжества и земли «согосу­дарствовали» с центральным правительством[204].

При этом, за патриархом, как за удельным князем, оставили его преж­нее «домовое вотчинное право». Его епархия была изъята из ведения Мона­стырского Приказа. Все боярские, дворовые, приказные люди и крестьяне патриарха судились исключительно патриаршими чиновниками: «На патри­арших приказных, и на дворовых людей, и на детей боярских, и на крестьян, и на всяких чинов людей, которые живут в патриарших в домовых вотчинах, во всяких делех суд давати безсрочно на патриаршем дворе, потому что при прежних государех.ни в которых приказех на них суда не давали, а судили их на патриаршем дворе, что судные дела слушает и указывает патриарх»[205].

Делая подобное исключение для патриарших земель, светская власть оставляла за собой право обойти его, если возникнет необходимость. В этом плане глава XII Соборного уложения «О суде патриарших приказных, и дво­ровых всяких людей, и крестьян» представляет большой интерес. В нее во­шли всего три статьи, из которых две (ст.2 и ст.3) описывают те случаи, когда люди патриарха могут обращаться в любой приказ, «к государю и ко всем бояром» по судебным делам. Например, если окажется, что «патриарши судьи кого обвинят не по делу», то об этом «бити челом государю», после че­го дело передается из ведения патриаршей администрации «к государю и ко всем бояром», а «тем патриаршим судьям за их неправду указ чинить, против того же, как указано о государевых судьях»[206].

«Подарив» патриарху право исполнения судебных функций в своих

землях, государственная власть оставила за собой право рассмотрения дел во второй инстанции, подчеркнув таким образом более высокое положение су­да светского по отношению к суду церковному.

Даже «патриарши судьи» могли оказаться под юрисдикцией государ­ственных органов. В случае неграмотного или недобросовестного исполне­ния своих обязанностей они несли такое же наказание, как судьи светские: «А будет которыи боярин или окольничей, или думной человек, или дияк, или иной какой судья, исца или ответчика по посулом, или по дружбе, или по недружбе правого обвинит, а виноватого оправит, а сыщется про то допряма, и на тех судьях взяти исцов иск втрое, и дати исцу, да и пошлины и пересуд и правой десяток възяти на государя на них же. Да за ту же вину у боярина, и у околничего, и у думного человека отняти честь. А будет которыи судья та­кую неправду учинит не из думных людей, и тем учинити торговую казнь, и въпредь им у дела не быти»[207].

При желании государственные чиновники могли весьма часто вмеши­ваться в работу патриарших судей, чему способствовала особенность форму­лировки статьи 2 главы XII. Достаточно было подать жалобу на «нерадивого судью», и дело переходило на рассмотрение в светские органы власти - при­казы, Боярскую Думу или лично государю. Далее судьба дела и судьи зави­села от их решения, которое в первую очередь соответствовало интересам государства в лице монарха, а потом уже требованиям справедливости. Было найдено удобное и скрытое орудие борьбы с независимостью патриаршей администрации в осуществлении судебных функций. Так, на первый взгляд абсолютная власть патриарха в рамках своих территорий превращалась во власть относительную.

Никона никак не могло устроить подобное положение дел, но, не имея в руках таких рычагов власти, какими обладал царь Алексей Михайлович, патриарху оставалось лишь вести горячую полемику, в которой зачастую эмоциональность перекрывала здравый смысл.

Никон неоднократно называл Уложение «беззаконной книгой», «про­клятым законоположением», а вошедшие в него законы - «бесовскими, по­ставленными по совету антихриста»[208]. Он призывал духовенство не призна­вать мирской суд, открыто «поплевать и проклясть веления их и законы»[209]. «Мирскаго суда у царя просяй - не епископ. Такожде и проичии священнаго чина, остависше церковные суды, к мирским судьям прибегнут, аще и оправ­даны будут - извергнутся. И елицы ныне митрополиты, архиепископы и епи­скопы, архимандриты, игумены, священницы и диаконы и проичии причет­ницы церковнии, через божественныя правила под суд царский и прочих мирских людей ходят - митрополиты уже несть к тому достойны именовати­ся митрополитами, також и архиепископы, даже и до последних»[210].

С такой же ненавистью, как к самому Уложению, относился Никон и к его составителям. О князе Одоевском он писал: «Он, князь Никита, человек прегордый, страху Божия в сердцы не имеет и божественнаго писания и пра­вил свв. апостол и свв. отец ниже читает, ниже разумеет и жити в них не хощет, и живущих в них ненавидит, яко врагов сущих, сам бых враг всякой истине»[211]. Князь Одоевский ссылался, что при составлении Уложения он ру­ководствовался Кормчей книгой. Никон объявил это прямой ложью: «Како же ты, спасителю неправедный, не убоялся Господа Бога Свята обезчести­ти. кто еси ты, через божественные законы и сятых апостолов и святых отец правила, смел дерзнути новые бесовские законы написати, яко новый Лютер?!»[212].

Из сравнения Одоевского с Лютером вытекает, что Никон приравнивал по исторической значимости создание Соборного Уложения к Реформации. Вся законотворческая деятельность государства, по мнению патриарха, была направлена против Русской православной церкви, на ущемление ее прав. Ни­кон не замечал из-за чрезмерной эмоциональности своих суждений, что

наступление на права церкви со стороны государства было не самоцелью, а следствием общегосударственного политического курса на полную центра­лизацию власти.

Процесс постепенного складывания абсолютизма был очевиден и неиз­бежен. Бороться с ним не имело смысла, но при грамотном подходе вполне можно было пытаться под него подстроиться, подыгрывать царю, и тем са­мым «выторговать» в законном порядке ряд привилегий для церкви. Здравый смысл и холодный расчет, присущие Никону в первые годы патриаршества, уступили место эмоциональной несдержанности, горячности. Из-за этого патриарх не смог отказаться от своих утопических идей о теократическом государстве.

Помимо расхождения взглядов церкви и государства на проблемы цер­ковного землевладения и судебных функций, наметилось серьезное столкно­вение в административном вопросе. Царская власть взяла на себя контроль над назначением на церковные должности, что крайне возмущало весь клир во главе с патриархом.

Никон считал, что церковь перестает быть церковью, если подпадает под государственную власть: «Идеже церковь под мирскую власть снидет, несть церковь, но дом человеческий и вертеп разбойников»[213].

Обвиняя царя во вмешательстве в церковные дела, Никон писал Иеру­салимскому патриарху: «Все ныне бывает царским хотением. Если хочет кто - дьякон, или пресвитер, или игумен, или архимандрит - поставлятися, тогда пишет челобитную Царскому Величеству и просит повеление, чтобы его назначили. И царским повелением на той челобитной подпишут: «по указу Государя царя» - его поставити попом или дьяконом или иного чину, кто во что поставляется. И так же снимают с должности их царским сло­вом, а не по заповедям Божьим и не по правилам святых апостолов и святых отцов. И когда повелит царь быть собору, тогда бывает. И кого повелит из­брати и поставити архиереем, избирают и поставляют. И кого велит судити и

обсуждати, и они судят и обсуждают и отлучают. И людей на службу, и хлеб, и денег по повелениям своим велит взять и - возьмут немилостиво. И

214

дани тяжки»[214].

А.В. Карташев справедливо отмечает, что «практически, реально­политически Никон был не прав, но чутье верно подсказывало ему то, чего не понимали бояре: а именно, что с новыми порядками и идеологией нового секулярного государства, наступает новый, сначала только «лаический», се­кулярный, а затем и прямо антирелигиозный и даже безбожный дух, который повеял над русской церковью со времени Петра I»[215].

Огосударствление функции церковного управления стало результатом усвоения московским правящим классом и его лидером - царем, нового об­щеевропейского государственного самосознания. Для России наступило вре­мя отхода от средневекового теократического мировоззрения, это было исто­рически неизбежным явлением. Нежелание понять и принять этот факт явля­лось признаком политической слепоты. Стремление Никона к сохранению теократического идеала было «праведным», но совершенно безнадежной и ошибочной была его внутренняя установка не идти ни на какой компромисс со светской властью.

Все свои взгляды патриарх подтверждал многочисленными цитатами из текста Священного Писания, поэтому они выглядят взвешенно и аргумен­тировано с религиозной точки зрения. Алексей Михайлович не знал, как ему бороться с «канонической буквой», и не в состоянии был истолковать ее в свою пользу. Объективная историческая правда была на стороне государства. Но неправильная защита государством своих интересов, превратившаяся в насильственное давление над правосознанием церкви, делала в какой-то сте­пени правой и церковную сторону в ее обиде на государство. Проблема со­стояла в неумении точно обозначить и отстоять свои права, а также правиль­

но разграничить в них принципиальное и вечное от преходящего и случайно­го.

По мнению А.М. Буровского, речь следует вести скорее не о «правовой недоразвитости» государственной власти в XVII в., а об общих особенностях диалога власти с обществом и манере проведения реформ в России на протя­жении всей её истории (в том числе в настоящем времени). В качестве при­мера можно привести «книжную справу» в Юго-Западной Руси, совершенно схожую с романовской (или никоновской) реформой. Незадолго до обрядо­вой реформы 1654 г. Киевский митрополит Петр Могила провел аналогичные богослужебные изменения, но не вызвал этим ни дикого отторжения, ни гражданской войны, ни эпидемии самосожжений[216].

В процессе спора с Алексеем Михайловичем патриарх выбрал ошибоч­ную тактику: он вел борьбу путем «обличения» царской власти, запугивани­ем Страшным судом и прочими словесно-эмоциональными приемами. Так, Никон упрекал царя, что тот «обесчестил Церковь»[217][218], хотя она для государя - больше, чем родная мать и поэтому требует должного отношения к себе: «Мати твоя есть, наияснейший царю, Церковь Божия, и как должне ты еси почитати матерь свою, которая тебя родила, также должен есть возлюбити и почитати духовную свою Матерь, которая тебя отродила во купели святаго

крещения и которая тебя помазала на царство маслом и харизмою радо-

сти»

218

Алексея Михайловича Никон обвинял в том, что «царь судит непра­ведно и заповедей не помнит»[219]. Более того, патриарх сомневался в верности

государя православию, отмечая, что истинно «православные цари священ­ство предпочитали паче царства, а не как ныне, еже в лицо нам говорят, по­нося: царь де един велик, а вас де много, не тот де патриарх, так иной.»[220].

В борьбе за сохранение и умножение земельного фонда церкви, а также

за юрисдикцию церковных судов Никон преследовал еще одну важную цель: не потерять доходы, получаемые от взимания налогов с населения своих тер­риторий и пошлин за отправление судебных функций. В этой борьбе победу также одержало государство.

Демонстрируя свое превосходство над властью царя, патриарх Никон порой переходил все нормы приличия. Например, на одном из заседаний церковного Собора в июле 1653 г., на котором рассматривалось дело муром­ского протопопа Логгина, по свидетельству ростовского митрополита Ионы и ярославского протопопа Ермилы, Никон говорил: «Мне-де царская помощь негодна и ненадобна, да таки-де на нее плюю и сморкаю»[221]. Услышав такие слова от патриарха, митрополит Иона хотел «с места бежать»[222].

Занимая столь жесткую позицию, патриарх Никон был не в состоянии долго удерживать за собой патриаршую кафедру, которую добровольно де­монстративно оставил в 1658 г. после небольшой размолвки с царем, надеясь, что тот будет умолять его о возвращении. Однако Алексей Михайлович сразу же взялся за решение вопроса о том, как окончательно, с соблюдением всех формальностей низложить такого опасного в политическом смысле иерарха- соперника.

Суд над Никоном состоялся в 1660 г. Затем на церковном соборе в 1666 г. взгляды на власть Никона были осуждены, но его теократические идеи не раз возрождались в выступлениях иерархов церкви. Так, будущий патриарх Новгородский митрополит Иоаким в 1672 г. говорил в своем послании пастве, что «духовный начальник много важнее светского», что духовная власть так отличается от светской, как душа отличается от тела, как небо от земли (практически дословно цитировал Никона)[223].

С 1666 г., то есть после церковного собора, в котором участвовали все восточные иерархи, по мнению Никона, в России наступили времена анти­

христа, так как собор выполнил в своих решениях заказ царя Алексея Ми­хайловича, осудив патриарха: «Яве есть всякому точно ум имущему разуме-

224

ти, яко время то антихристово есть»[224].

При рассмотрении политико-правовых взглядов Никона может сло­житься впечатление, будто патриарх отказался от древней и популярной в России идеи «симфонии» властей. Напротив, он выступал за таковую, но с определенным перевесом в пользу духовной власти. Русским великим князь­ям и царям «симфония» нужна была только до тех пор, пока светская власть не окрепла окончательно. К середине XVII в. эта идея стала в тягость, хотя сам царь и его сторонники продолжали (скорее, по инерции) к ней обращать­ся, цитировать Священное Писание, Эпанагогу (где она впервые была полно отражена). Обратим внимание на то, что в столкновении патриарха Никона с царем Алексеем Михайловичем восточные патриархи явно заняли сторону последнего. В этой связи профессор Александр Дворкин справедливо заме­чает: «греческие иерархи в данном случае повели себя непоследовательно, применив двойной стандарт: при благоприятных политических обстоятель­ствах идея «двойной власти» вспоминалась и цитировалась, а при неблаго-

225 приятных - незаметно отодвигалась на второй план, а то и вовсе исчезала»[225]. Таким образом, идею «симфонии властей» расшатала, а затем и вовсе уни­чтожила именно светская власть.

Проблема соотношения властей волновала Никона гораздо больше, чем церковная реформа, с которой традиционно ассоциируется имя патриарха. К примеру, Никон не придавал большого значения самой по себе обрядовой стороне реформы, он допускал употребление в церковных службах как ис­правленных, так и старых книг, полагая, что со временем к новшествам при­выкнут и священники, и прихожане, а затем нововведения плавно войдут в практику. Особенно важно то, что Никон никогда не называл старообрядцев

еретиками: таковыми их признали прибывшие в Россию греческие священ­ники на церковном соборе 1666-1667 гг.

Патриарх, скорее всего, осознавал неизбежность Раскола между госу­дарством и церковью, однако он принял все необходимые меры для того, чтобы избежать Раскола в обществе (среди верующих). В частности, при условии послушания церкви он разрешал желающим служить по старым книгам и обрядам, допуская таким образом разность мнений и практики в церковных вещах, не затрагивающих существа веры[226]. Это дало основание историку церкви митрополиту Макарию Булгакову справедливо утверждать, что «если бы Никон не оставил кафедры и правление его продолжалось да­лее, раскола в Русской Церкви не было бы»[227].

Настоящим противником патриарха Никона была, как показывает ана­лиз его политических и правовых взглядов, царская власть. Внешне, однако, все выглядело так, как будто главную борьбу своей жизни Никон вел против старообрядцев, хотя последние его вообще не интересовали.

Идеи патриарха Никона и Алексея Михайловича о соотношении вла­стей были совершенно противоположны. Оба упорно отстаивали их, будучи искренне уверены в своей правоте.

Следует признать, что по соответствию духу времени, взгляды Никона сильно уступали царским. Россия долгое время была изолированной от мира страной. Страной, выпавшей из мирового пространства и времени. Рассуж­дать о теократическом государстве в середине XVII столетия было историче­ски поздно. На пороге Нового времени в какой-то степени даже было поздно (или точнее - старо, немодно) говорить о становлении абсолютизма, но все же эти мысли соответствовали внутриполитической обстановке, особенно­стям исторического развития страны. Чего нельзя сказать о явно утопичных идеях о теократическом государстве. Патриарх Никон упорно не хотел этого замечать. При всей своей мудрости, он демонстрировал глубокую историко­

политическую близорукость, не желая принимать веяния времени, чувство­вать дух эпохи, не пытаясь идти на компромисс с государственной властью.

Схожую ситуацию пережила католическая церковь в XVI в., когда из-за нежелания принять веяния времени ей пришлось столкнуться с Реформацией, от удара которой она не смогла оправиться.

Раскол ослабил позиции церкви. Попытка Никона оказать давление на царя демонстративным отказом от патриаршества в 1658 г. завершилась ли­шением сана и ссылкой. Церковь начинает попадать в прямую зависимость от государства, что является одним из индикаторов эволюции самодержавия в сторону абсолютной монархии[228].

Таким образом, в своих политических взглядах патриарх Никон стоял на явно утопичной для XVII в. идее превращения России в теократическое государство. В тезисе «Москва - Третий Рим» он видел призыв московскому патриарху стать патриархом Вселенским. На протяжении своего патриарше­ства, после добровольного ухода с кафедры, даже в годы ссылки он отстаи­вал идею о превосходстве священства над царством. Политические взгляды Никона разделяло большинство священнослужителей, ему сочувствовала значительная часть мирян (когда Никону разрешили вернуться из ссылки в Москву в 1681 г., на пути следования патриарха наблюдалось небывалое скопление людей: народ хотел поклониться Никону; еще большее число лю­дей присутствовало на его похоронах, что говорит о почитании патриарха в народе). Русское духовенство не решилось лишить патриарха сана и аресто­вать. Это сделали греческие иерархи, прибывшие в 1666 г. в Москву по просьбе царя. Выполняя «государственный заказ», они также объявили ста­рообрядцев еретиками и санкционировали гонения на лиц, не принявших но­вые обряды[229]. Никон и русское духовенство были не согласны с решениями Собора 1666-1667 гг., справедливо оспаривая их легитимность. Указанный

собор «спас» саму реформу, но не спас идею патриарха об отношениях церк­ви и государства[230].

Из правовых вопросов патриарха интересовали лишь те, которые имели отношение к судебным и административным функциям церкви, а также каса­лись церковного имущества (в первую очередь, недвижимости) и права церк­ви на взимание налогов и сборов. Русская церковь во главе с патриархом Ни­коном сделала неудачную попытку подменить Соборное Уложение сборни­ком канонического права - Кормчей (Номоканоном).

Патриарх Никон был блестящим религиозным деятелем, великим мо­литвенником (сегодня в РПЦ даже стоит вопрос о его канонизации), но чело­веком, не искушенным в вопросах политики и права, поэтому его государ­ственно-правовые идеи оказались слабыми, хотя при должной доработке и правильной подаче составили бы серьезную конкуренцию взглядам царя.

Соотношение политико-правовых воззрений Алексея Михайловича и Никона выглядит следующим образом: по мнению царя, светская власть вы­ше церковной, по убеждению патриарха - наоборот; Алексей Михайлович ас­социировал себя с государством в целом и считал источником всех правовых норм в стране, Никон же настаивал, что власть и законы - богоустановлены и всегда надо отталкиваться от священных текстов, поэтому особо почитать духовенство; Алексей Михайлович видел себя царем всех православных, Ни­кон полагал, что православный мир должен возглавить русский патриарх; для порядка в стране, по мнению царя, земля должна принадлежать государству, равно как все налоги и сборы должны идти в государственную казну, патри­арх настаивал, что лишение церкви права собственности на землю и получе­ния разного рода доходов угрожает существованию государства в целом и является нарушением канонов; судебная власть является частью государ­ственного аппарата и подконтрольна монарху, по убеждению Алексея Ми­хайловича, в отличие от представлений Никона о том, что по определенному

кругу дел вершить правосудие могут исключительно церковные суды; нако­нец, Алексей Михайлович полагал, что монарх должен контролировать все сферы жизни государства, в том числе назначение на посты священнослужи­телей, с чем категорически был не согласен Никон. И еще одно принципи­ально важное разногласие следует выделить: царь считал необходимым для общего порядка в стране сурово наказывать тех, кто не принял новых обря­дов, патриарх был против таких мер и не видел ничего опасного в примене­нии на практике параллельно и старых, и новых обрядов и книг. В итоге сло­жилась парадоксальная ситуация: третий лагерь Раскола - старообрядцы, - считали виновником своего появления, своим главным врагом и источником всех бед патриарха Никона, в то время как он относился к ним спокойно и с пониманием, а гонениями и притеснениями староверов занималась царская власть, которую они в большинстве своем уважали и почитали.

<< | >>
Источник: Водопьянова Марина Викторовна. Политические и правовые взгляды идеологов Раскола в России XVII века. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2017. 2017

Еще по теме § 2. Взгляды на власть и право патриарха Никона:

- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -