Основы общего (сословного) правового статуса свободных сельских обывателей к середине XIX в.

Правовые нормы, регулировавшие основные элементы сословного правового статуса свободных сельских обывателей — праводееспособность, права, юридические обязанности, ответственность, гарантии - в первой половине XIX в.

Официальному пониманию крестьянской сословной свободы, получившему юридическое закрепление в сословном правовом статусе «свободных сельских обывателей», в дореформенный период в наибольшей степени соответствовал разряд государственных крестьян. B первом пара- графебылираскрытыподходыМ. M. Сперанскогокдальнейшейправовой эволюции этой части сельского населения империи, в целом отвечавшие европейской традиции либерального реформаторства в начальный период модернизации традиционного общества. Для авторов всех российских официальных либеральных проектов первой половины XIX в. сословный строй являлся неизбежной исходной фазой модернизации, в рамках которой необходимо формировать основы новых социальных институтов, но их правовые конструкции во второй трети XIX в. приобретали черты, не имевшие аналогов в странах Западной Европы. Образование МГИ в конце 1837 г. создало прочный административный ресурс для укрепления в аграрной империи государственно-общинной идеологии модернизации, а «общественный», общинный уклад крестьянской жизни и правовой реальности должен был стать образцом для преобразования отношений

17“См.: Андреевский И. E. Русское государственное право. — СПб., 1S66. — С. i 17.

83

не только в частновладельческой деревне, но и в российском обществе в целом.

Уже после подготовки и публикации первых двух изданий Свода законов, систематизировавшего сословный правовой статус свободных сельских обывателей, министр государственных имуществ П. Д. Киселев настойчиво советовал императору Николаю I вернуться к идее Екатерины II об издании специальной жалованной грамоты казенным крестьянам, аналогичной сословным грамотам дворянству и городам 1785 г. Николай I, принципиально не возражая против такого предложения, тем не менее, грамоту не принял. Тогда министр предложил издать сборник систематизированного законодательства о государственных крестьянах с целью «придать большую прочность признанию прав населения государственной деревни»171. Такой сборник был подготовлен чиновниками МГИ и напечатан в четырех томах в 1850 г. Его содержание почти полностью воспроизводило соответствующие разделы СЗРИ с той лишь разницей, что впервые вместо традиционных для отечественного юридического языка обозначений крестьян (ревизские души, «поселяне» и т. п.) широко применялся термин «лица». B целом эта работа МГИ не имела большого практического значения, поскольку в середине XIX в. потребности общества связывались не с укреплением сословных барьеров в праве, а в их преодолении, формировании основ общего бессословного правового статуса личности. Однако МГИ рассчитывало, что систематизация правового статуса государственных крестьян будет востребована при регламентации отношений освобожденных крестьян, помещиков и государства.

По российскому дореформенному законодательству государственные крестьяне были наделены личными правами, предоставленными всем «природным обывателям» империи с поправкой на сословный статус лица172. Ha них распространялись общие нормы законодательства о вступлении в брак, о правах и обязанностях супругов, об опеке и попечительстве, о наследовании имущества, о приобретении и отчуждении ненаселенных земель (включая недра), домовладений в городах и селениях173.

тДружинин H. M. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева ... T. 2. — С. 75—76.

172 СПУГИ. — T. 2. — С. 3.

™СЗРИ. - СПб.„ 1842. - T. 9. Ст. 661-668; T. 10. Ст. 1-120, 282-311,923-1134.

проявлялись наиболее ярко тогда, когда крестьянин вступал в правоотношения, выходившие за рамки традиционногодля него сословного уклада.

B имущественных отношениях крестьяне пользовались правом приобретать землю в собственность наравне с другими сословиями (с 1801 r.), но им запрещалось владеть населенными землями (поместьями), поскольку это право было исключительно сословным, которым могли обладать только потомственные дворяне (и по особым правилам — однодворцы). Закон также запрещал им вступать в наследство поместьями, за исключением наследования ненаселенной его части, отмежеванной от основной части земель без ущерба для его ценности по душевым нормам, установленным для наделения государственных крестьян землей (8 или 15 десятин на ревизскую душу в зависимости от губернии). Оставшаяся населенная часть поместья поступала в собственность казны безвозмездно как выморочное имущество. Если же в процессе предварительной оценки имения признавалось, что его размежевание между наследником и казной приведет к снижению стоимости поместья, казна получала в собственность все имение целиком, а законным наследникам выплачивалась денежная компенсация за неотделенные ненаселенные «излишки» по ценам, которые действовали для имущества, отчуждаемого на «общественное употребление»174. Закон прочно охранял сословное землевладение, ограничивая завещательную свободу и возможности мобилизации земельной собственности.

B случаях приобретения государственными крестьянами (как и другими группами крестьян российской короны) городской недвижимости, проживания, торговли и строительства в городах (по законам 1818 г. и др.) также устанавливались дополнительные ограничения их имущественных прав. Разрешение на проживание в городе в собственном доме они были обязаны получить у своего начальства по «званию поселян», а для ведения торговли по крестьянским торговым свидетельствам — оформить паспорт по месту записи в ревизию («приписки»).

|74СЗРИ. - СПб., 1842. — T. 9. Ст. 225, 226, 665, 998-1010.

общественной (сословной) службы, но был обязан исполнять натуральные полицейские повинности наравне с горожанами. Разрешение споров, связанных с владением крестьянами городской недвижимостью и торговлей в городах, были отнесены к компетенции местных магистратов, а не «крестьянского начальства»[124]. Очевидно, что и в этом случае ограничение прав крестьян было обусловлено принципами сословного права.

B обязательственных отношениях государственные крестьяне по закону также пользовались правами, общими для всех свободных сословий. Они имели право заключать договоры купли-продажи, мены, дарения, перевозки, залога, уступки, имущественного найма, подряда и т. n., участвовать в «торгах» (публичных аукционах) от своего имени и по доверенности, вступать в подрядные отношения с казной, быть поручителями, принимать и выдавать доверенности от своего имени и т. д. Ограничения их обязательственных прав были обусловлены особенностями отношений с государством как собственником земли, которой пользовались крестьяне. Им запрещалось отдавать в залогдома, построенные из казенных стройматериалов, участки «общественных» (мирских) оброчных земель, тогда как объектами своей частной («крепостной») собственности крестьяне распоряжались свободно[125]. Крестьянам, замещавшим выборные должности в волостном или сельском управлении, запрещалось заключать с односельчанами договоры на аренду «оброчных статей» или нанимать их для исполнения вместо себя натуральных повинностей.

Крестьяне имели право заниматься неземледельческой предпринимательской деятельностью, не меняя сословного правового статуса, а именно: вступать в гильдии и торговые разряды, становиться учредителями фабрик, заводов, записываться в цехи, заниматься ремеслом по месту жительства в селениях, торговать ремесленными изделиями собственного производства. Закон позволял им «содержать «портерные лавочки», заниматься производством пива и меда, разводить фруктовые сады на общественных землях в Новороссийской губернии, заниматься разработкой каменного угля, работать по найму «судорабочими» на кораблях и в российских портах[127].

Ho основным занятием, сословной «привилегией» крестьян законодатель считал земледелие и сельское хозяйство, а потому их земельно-правовая правосубъектность выступала ведущим аспектом их сословного правового статуса.

B нормативно-правовом регулировании земельных прав, обязанностей, ответственности крестьян, водворенных на казенных землях, преобладали нормы, адресованные сельским обществам. После образования МГИ эта тенденция стала проявляться более ярко, что объясняется особым отношением руководства министерства к общинной организации крестьянской жизни и труда как удобному для государства средству административного контроля крестьянского населения. Базовые поземельные права сельских обществ «свободных сельских обывателей» распространялись на все их разряды (за небольшим исключением тсх из них, кто не имел общинного устройства), тогда как корреспондирующие обязанности (в первую очередь, податные и повинностные, определявшие вид и объем «обязанного» крестьянского труда) могли существенно корректироваться в зависимости от «подведомственности» крестьян.

Перечень наиболее важных поземельных прав сельских («мирских») обществ государственных крестьян, благодаря деятельности МГИ, получил окончательное законодательное оформление в 1840-е гг., что оказало существенное влияние на дальнейшую разработку «крестьянского законодательства» в России.

Важно отметить, что в дореформенное время законодатель и управляющие ведомства не интересовались регулированием индивидуальных поземельных прав государственных крестьян как членов сельских обществ, предпочитая сохранить эту функцию за самим обществом, опиравшимся на обычай и коллективное усмотрение. B официальныхдокументах постоянно подчеркивалось, что казенными «общественными» землями и угодьями владеют не отдельные крестьяне, а «все вообще обыватели одной слободы, села или деревни», а потому все участки такой земли «подлежат распоряжению мирских обществ»181. Крестьянин получал в пользование надел «общественной земли» от «мира», нес перед ним ответственность за его правильную эксплуатацию и своевременную уплату податей. Ha том же основании запрещались «всякая продажа, заклад или какая-либо другая уступка» участков «общественной земли», а заключенные на этот предмет сделки признавались ничтожными (это правило действовало и в отношении земель однодворцев, которые они приобрели, унаследовали или получили в дар задолго до указа от 12 декабря 1801 r.; на имущество, приобретенное ими по договорам на основе указа от Идекабря 1801 г. запрет не распространялся).

Общий порядок наследования, установленный для представителей других свободных сословий, не применялся к «общественному имуществу» крестьян коронного землевладения. После смерти домохозяина в его земельном участке запрещалось выделять доли, предназначенные для наследников, супруги, в приданое дочерям, выходящих замуж в другие селения или за «людей иных званий»182. Как правило, земельный участок переходил к сыну домохозяина или в качестве приданого незамужней дочери (она могла его получить только в случае заключения брака с односельчанином). Если в семье не оставалось совершеннолетних «наследников» мужского пола, а замужние дочери проживали в других селениях, то получить во владение отцовский участок они могли, только переселившись на постоянное жительство в отцовское село и оставив свой прежний участок183. Основы «крестьянского» гражданского права как самостоятельной подсистемы сословного права империи, расширившей и укрепившей свою роль в регулировании крестьянской жизни в пореформенный период, были сформированы задолго до Великих реформ, которые не внесли в него принципиальных изменений. Сложившийся в обычном праве порядок «наследования» крестьянами участков

«общественных» земель господствовал в Великороссийских губерниях до начала XX в.[130]

При необходимости сельские общества любых разрядов крестьян, кроме помещичьих, наряду с дворянами, мещанами или купцами имели право арендовать свободные ненаселенные казенные земли и иные объекты, которые именовались «казенными оброчными статьями». Это могли быть участки пашни, сенокосов, луга и степи, сады и огороды, «бортные угодья» или «пчельники»; рыбные ловли; меловые и жерновые горы; мельницы; перевозы; ярмарочные места и площади («плацы»); дома, лавки, шалаши, погреба, ледники, амбары, постоялые дворы, корчмы, «шинко- вые дома», торговые бани и бойни; медеплавильные молоты; фольварки и усадьбы[131]. Устав о казенных оброчных статьях определял это понятие как «казенное недвижимое имущество, отдаваемое в срочное, с публичных торгов или бессрочное содержание, из платежа в казну оброка»[132]. МГИ имело право изменять статус этих объектов (земель), переводить их в другую категорию — надельных или оброчных земель для передачи во владение сельским обществам государственных крестьян, крестьян удельного ведомства, колонистам, городам и посадам под выгоны, архиерейским домам и монастырям, лесным чиновникам и др.[133] Для сравнения отметим, что наиболее льготный режим пользования свободным казенным имуществом устанавливался для дворянства и высших чиновников. Закон предусматривал их передачу по воле императора в бессрочную и (или) «беспереоброчную» (без повышения арендной платы) аренду. Средняя годовая стоимость казенной «аренды» колебалась от 500 до 3 000 тыс. рублей серебром, а размеры «арендуемых» объектов могли измеряться тысячами десятин. Бессрочное пользование казенными землями за минимальную плату превращалось для привилегированных «арендаторов» в солидный источник дохода, получаемого от передачи отдельных участков этих земель в субаренду по рыночным ценам. He исключалась передача казенных оброчных статей по высочайшей воле и в частную собственность .

Важным элементом правового статуса свободных сельских обывателей являлись гарантии их наделения землей по установленным законом нормам. Обеспечение этих гарантий относилось к компетенции соответствующего

органа государственного управления той или иной группой крестьян. Оброчные крестьяне российского коронного сектора должны были обеспечиваться казенной землей по определенным нормативам (15 десятин земли на ревизскую душу в так называемых многоземельных и по 8 десятин — в малоземельных губерниях), однако эти нормативы повсеместно не соблюдались, хотя казна располагала миллионами свободных незаселенных земель в целом по России. Крестьянское население росло, переселение коронных крестьян на новые земли шло крайне медленно и «малоземелье» крестьян постоянно нарастало. B 1840— 1850-е гг. МГИ инициировало различные меры, призванные смягчить «земельный голод»: «уравнительное» (справедливое) перераспределение земель между сельскими обществами, льготная аренда оброчных статей «под круговое ручательство», введение новых приемов налогообложения на основе кадастровой оценки крестьянских земель, принятие и проведение в жизнь «переселенческих» законов и т. д.ш Однако эти меры не снижали остроты земельного вопроса, поскольку не затрагивали основ традиционных систем землевладения и крестьянского землепользования. B дореформенный период законодатель, включивший многие нормы обычного крестьянского права в положения действующих нормативно-правовых актов, и пытавшийся ввести новые правовые средства в традиционные поземельные отношения государственных крестьян, оставался в плену прежней сословной парадигмы регулирования крестьянских имущественных отношений.

Характерным образцом реформаторского творчества чиновников МГИ по индивидуализации земельно-правового статуса государственных крестьян стал именной указ от 9 декабря 1846 r., предоставивший сельским обществам государственных крестьян право выделять из «мирских» земель членам общества «семейные участки» на условиях последующего индивидуально-семейного владения ими[134] [135] [136]. C одной стороны, указ был призван способствовать переходу на новые формы имущественных и поземельных отношений в деревне, а с другой — сохранить поземельную общину как способ «отвращения пролетариатства», по выражению автора проекта министра П. Д. Киселева19\'1. Указ развивал нормы принятого в 1843 г. закона о переселении государственных крестьян, направленного на разрешение проблем крестьянского малоземелья. Апробация указа

началась с «многоземельной» Самарской губернии, хотя его текст министр госимуществ направил во все губернии, где уже был введен новый порядок расчета оброчной подати государственных крестьян на основе кадастровых планов и оценки доходности земли[137]. Представляется важным рассмотреть основные положения данного именного указа для последующего сопоставления его с программой индивидуализации крестьянского землевладения, выдвинутой руководителями министерств императорского двора и государственных имуществ в конце 1850-х годов.

Согласно указу от 9 декабря 1846 r., на казенных оброчных землях или землях, отдаленных от селений, должны были создаваться новые поселения государственных крестьян с «семейно-наследственными участками» или «выселки» на землях существующих селений. Решение о переходе на семейные участки принимались сельскими сходами. Землеотводы удобной земли (по 60 десятин под селения и по 15—40 десятин под «выселки»), составление кадастровых планов, планов застройки, полеводства производились МГИ,документы утверждались министром госимуществ. B каждом селении планировалось создавать не более 25 дворов, а на «выселках» — не менее пяти. Ha каждый двор предполагалось выделять земельные участки по минимальной норме для переселенцев (5 десятин). Дальнейшее дробление участков должно было осуществляться по правилам, установленным для крестьян, водворенных на собственных землях.

МГИ производило оценку каждого «семейного участка», подбирало кандидатов из семей государственных крестьян, желающих переселиться, занималось формированием вновь созданных поселений. Проект был рассчитан на зажиточную часть крестьян, специальной инструкцией устанавливалось, что «крестьяне совершенно бедные и малосемейные... к водворению на участках не допускаются»[138]. Крестьянам, переселявшимся на «семейные участки» или «выселки», при «водворении» из средств казны выплачивались ссуды, также им устанавливались налоговые льготы как для переселенцев. Владельцем участка признавался один крестьянин, как правило, домохозяин, лично отвечавший перед государством по податным обязательствам семьи. При создании участка составлялась его хозяйственная опись, где фиксировались количество и качество отведенной земли, постройки, земледельческие орудия, скот. Раздел семейного участка (как части «общественной земли»), передача его в аренду или залог запрещались. Владелец участка получал на него право наследственного

пользования. Наследование осуществлялось по завещанию или по закону, женщины допускались к наследованию участка в случае прекращения мужского поколения. Имущество, не перечисленное в описи участка, могло делиться между наследниками по закону.

Обращает на себя внимание сословный характер новой формы крестьянского землевладения: хозяева, выходившие из сословия государственных крестьян, теряли право на пользование «семейными участками». Te же последствия наступали и для нерадивых налогоплательщиков: в случае задолженности владельца участка перед казной его права на владение участком в административном порядке переходили старшему наследнику по закону (либо участок передавался в опеку)[139].

Указ от 9 декабря 1846 г. фактически был нацелен на распространение в Великороссийских губерниях пожизненного наследуемого владения крестьян (эмфитевзис, чинш), известного крестьянам западных губерний империи и ряда приграничных государств, но с более высоким уровнем государственного администрирования. Вместе с тем, в середине XIX в. данные виды землепользования в Западной Европе уже считались пережитками феодальных поземельных отношений[140]. Владелец «семейного участка» не являлся ни полноценным собственником земли, ни полноценным арендатором, свобода его хозяйственной деятельности существенно ограничивалась, что сразу оценили зажиточные крестьяне и «середняки», на которых и был рассчитан проект. B дальнейшем имущественный статус владельца участка подвергся еще большим ограничениям: особая инструкция МГИ вводила обязательный единообразный порядок полеводства, детально регламентировала обязанности владельца «семейно-наследственного участка», допускала землеотводы долей участка в разных местах и т. д.[141]

Правовое регулирование института «семейно-наследственных участков» позволяет соотнести его с институтом «образцовых усадеб», введенным на удельных землях департаментом уделов несколько ранее. Оба проекта не достигли поставленных целей. Причину провала своего проекта о «семейных участках» министр госимуществ видел отнюдь не в его методологических недостатках и неспособности экономически заинтересовать крестьян, а в привычке крестьян к уравнительности. B сентябре 1857 г. он

писал великому князю Константину Николаевичу из Парижа: «... право пользоваться ею [общинной землей] уравнительно столь у нас укоренилось в народе, что было бы неосторожно изменить вековой обычай силою закона. Я это испытал в Самарской губернии, где из осторожности предложил желающим безземельным крестьянам богатые нивы с условием только раздела их на семейные наследственные участки и находил мало к этому сочувствия и напротив непрерывное стремление к принятию душевого раздела»196.

Анализ земельно-правовой правосубъектности государственных крестьян показывает, что во второй четверти XIX в. она вырабатывалась под влиянием вполне определенных идейных установок, задававшихся руководством МГИ, которое настаивало на укреплении «общественного» землепользования государственных крестьян и не уделяло должного внимания вопросам стимулирования индивидуального частного землевладения крестьян.

Доминирующим элементом сословного правового статуса свободных сельских обывателей являлись юридические обязанности. Их регулированию законодатель уделял первостепенное значение, поскольку от исполнения крестьянами обязанностей в буквальном смысле зависела жизнедеятельность всего государства (обеспечение безопасности, содержание государственных институтов — императора, императорской семьи, государственных органов, вооруженных сил, системы социального обеспечения и т. n.). Крестьянство реально участвовало в исполнении многих трудоемких государственных функций (охране коронных лесов и иных имущественных объектов, строительстве и ремонте дорог, общественных зданий и сооружений, доставке официальной корреспонденции, сопровождении «арестантских команд», обеспечении охраны общественного порядка в селениях и т. д.).

Основные виды податно-повинностных обязанностей всех крестьян коронного сектора российского землевладения определялись их правовым положением, во-первых, как подданных монарха, во-вторых, как пользователей земельной собственностью российской короны и, в-третьих, как членов сельского общества. Соответственно, крестьяне были обязаны платить государственные подати и исполнять государственные повинности, вносить рентные платежи и исполнять повинности в пользу землевладельца (или определенного органа коронного управления), выплачивать сборы и исполнять повинности на нужды сельского общества. Каждый из трех указанных видов обложения предполагал как денежную,

1,6 ГАРФ. Ф. 722. Оп. I. Д. 249. Л. 6-6 об.

так и натуральную форму исполнения, порождал специфические правоотношения крестьян с сельским обшеством, а сельского общества — с государством в лице управляющего государственного органа.

Государственными податями считались так называемые «окладные сборы», взимаемые с податных лиц в государственный доход в установленном законом («окладном») размере и в определенные сроки. Основной государственной податью являлась подушная подать (а у государственных крестьян — еще и оброчная подать). Для отдельных групп крестьян, находившихся в ведении МГИ, могли устанавливаться иные подати: подымная, поземельная и т. п. (вместо подушной или оброчной). K основному размеру подушной подати примыкали сборы на устройство путей сообщения, содержание «присутственных мест» (органов управления), а также так называемая «неокладная подать» — установленный в ряде губерний197 сбор на право винокурения и продажи вина198. Особенности структуры податно-повинностных обязанностей тех или иных групп коронных крестьян определяли показанную в предыдущем параграфе их юридическую дифференциацию по виду «обязанного» крестьянского труда.

Вторая четверть XIX в. отмечена многочисленными попытками законодателя провести реформирование податно-повинностной системы. Так основными задачами МГИ в этой сфере были определены: изменение налоговой базы (переложение оброчной подати с ревизских душ на землю и промыслы); «уравнительное» (т. e. справедливое, оптимальное) определение размеров и порядка исполнения повинностей, в том числе рекрутской и земских; расширение источников финансирования социально-культурных мероприятий (политики «попечительства»); введение «общественной запашки» полей для страхования продовольственных рисков в коронной деревне; ликвидация многочисленных злоупотреблений в податно-повинностной сфере199 и др. Податно-повинностная правосубъектность являлась важной частью административно-правового статуса крестьян, который опосредовал их положение как лиц, «подведомственных» органам государственного (коронного) управления и сельского самоуправления. Однако говорить о едином для всех крестьян

|97Полтавская, Черниговская, Харьковская, Виленская, Гродненская, Волынская, Минская, Витебская, Могилевская, Киевская, Подольская, Ковенская, Курляндская, Лифляндская, Эстляндская, а также Земля войска Донского. — См.: СЗРИ. — СПб., 1842. — T. 5: Уставы о податях. Ст. 9; СПУГИ. — T. 2. — С. 154.

,98СЗРИ.-СПб., 1842. — T. 5: Уставы о податях. Ст. 1-3;СПУГИ.-Т.2.-С. 151.

тДружинин H. M. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева ... T. 2. — С. 25.

(тем более — для всего населения империи) административно-правовом статусе не приходится: в первой половине XIX в. его общая структура только намечалась, и каждый юридический разряд крестьян, проживавших на землях российской короны, наделялся законодателем и управляющим коронным органом специфической административно-правовой правосубъектностью.

Судебно-процессуальный статус коронных крестьян, так же как и административный, не был систематизирован в законодательстве как общесословный в силу ведомственной разобщенности крестьянства. Для каждой группы свободных сельских обывателей законодатель устанавливал специфический судебно-процессуальный статус, в большей или меньшей степени отклонявшийся от «норматива» — судебнопроцессуального статуса государственных крестьян, основы которого были систематизированы уже в первом издании СЗРИ и после создания МГИ подвергнуты дальнейшей разработке. K середине XIX в. его определяли следующие положения.

Правосудие по гражданским делам государственных крестьян совершалось в крестьянских судах («сельской расправе» и «волостной расправе»), а также в государственных судебных органах общей юрисдикции. «Сельская расправа» рассматривалась законодателем как «первая степень домашнего суда по делам государственных крестьян»21111, т. e. по аналогии с помещичьим правом вотчинной юстиции и «домашнего наказания». B состав «сельской расправы» входили: сельский староста (председатель) и двое «добросовестных» (старший и младший), избиравшиеся на сельском сходе из крестьян, «отличных хорошим поведением и доброй нравственностью»201. «Сельская расправа» располагалась в том же доме, где располагался сельский староста, делопроизводство вел сельский писарь. При «расправе» имелась «тюрьма» для содержания лиц, задержанных на стадии предварительного следствия по уголовному делу202. «Сельской расправе» были подсудны только гражданские иски государственных крестьян друг к другу (о нарушении договорных обязательств; по жалобам о захвате земельных участков односельчанами; о правах на имущество, не закрепленных «крепостным порядком», т. e. без крепостных актов, пись- менныхдокументов или нотариальных свидетельств). По межевым спорам

2ІЮСЗРИ. — СПб., 1842. —Т. 2: Учреждения губернские. Ст. 5128.

“\'Жалованье они не получали, но на время службы освобождались лично от земских повинностей и работ; могли награждаться почетными кафтанами, прослужив в этой выборной должности не менее пяти сроков подряд (15 лет). B период нахождения на службе были подсудны общим судам империи. См.: Там же. Ст. 5129, 5138, 5140.

202TaM же. Ст. 5132, 5134.

односельчан окончательное решение принималось на сельском сходе, а «сельская расправа» вводила во владение участками тяжущихся крестьян согласно принятому решению о разделе земли2113.

Вторая инстанция (степень) «домашнего суда» государственных крестьян — «волостная расправа»[142] [143]. Ee устройство и статус были аналогичны «сельской расправе». Она работала в составе волостного головы (председатель), старшего и младшего волостных «добросовестных», равных по статусу волостным старшинам[144]. Делопроизводство «волостной расправы» вел волостной писарь. «Волостной расправе» были подсудны следующие категории дел: гражданские иски государственных крестьян друг к другу ценой до 15 рублей серебром; обжалование решений «сельской расправы», вынесенных по гражданским спорам при цене иска до 5 рублей серебром; обжалование принятия к производству «сельской расправой» дела, подлежащего юрисдикции коронных судов империи (вне зависимости от цены иска); споры о домашних духовных завещаниях, зарегистрированных в волостном правлении[145]. Bce решения, принятые «волостной расправой» считались окончательными, их запрещалось обжаловать в судах общей юрисдикции[146], а последним запрещалось принимать к рассмотрению дела, подсудные сельской или волостной «расправам»[147]. Правосудие в «расправах» должно было осуществляться по нормам, включенным в Сельский судебный устав, а также «по местным обычаям». Таким образом, по основной массе гражданских дел с 1838 г. государственные крестьяне были изъяты из сферы коронного правосудия.

Уголовные дела по обвинению государственных крестьян в совершении преступлений рассматривались общими судебными органами империи[148]. Административные проступки государственных крестьян, совершенные ими в городах, с участием помещичьих крестьян или на помещичьих землях рассматривались земским судом или в органах

городской полиции210, административные проступки, совершенные ими в границах своих селений или на территории в пределах ведомственной юрисдикции МГИ, подлежали рассмотрению сельской и волостной выборной администрации или чиновников министерства госимуществ. Материальное и процессуальное регулирование по таким административным правонарушениям обеспечивал Сельский полицейский устав, вошедший в Устав благоустройства казенных селений. Основными административными наказаниями, которые могли применяться к государственным крестьянам чиновниками и сельской выборной администраций являлись общественные порицания, выговоры, штрафы, общественные работы, наказание розгами, заключение под стражу, изъятие «запрещенных вещей». B их назначении и исполнении государство признавало совместную карательную юрисдикцию выборных должностных лиц крестьянского самоуправления и сельских (волостных) сходов.

Высшим проявлением дискреционной власти сельского схода являлось его право выносить решения об удалении правонарушителя из состава общества211. Институт принудительного удаления крестьян из состава сельских обществ довольно прочно укоренился в российском праве первой половины XIX в. B сельских обществах государственных крестьян его регулирование обеспечивал Сельский судебный устав, у иных групп коронных крестьян — ведомственные нормативно-правовые акты. B целом законодатель почти не регламентировал материальное содержание данного вида репрессии, которое в основном определялось самими крестьянами, устанавливался только порядок его применения. Данный вид наказания являлся крайней мерой, применявшейся только после безуспешности воздействия на нарушителя иных административных наказаний: в случае, если он по приговору сельской или волостной расправы в течение одного года трижды, в течение двух лет четырежды или в течение трех лет пять раз подвергался телесному наказанию (закон устанавливал только один вид телесного наказания, который могли назначать сельские суды, — от 10 до 60 ударов розгами2\'2,); если дважды подвергался телесному наказанию плетьми «при полиции» по приговору коронного судебного органа; если в течение двух лет с момента исполнения приговора суда повторно совершил правонарушение, за которое уже подвергся телесному наказанию; если дважды задерживался полицией за бродяжничество и возвращался на постоянное место жительства в сельское общество; если имел

2,0СЗРИ. — СПб., 1842. — Т. 2: Устав благоустройства казенных селений. Ст. 499, 500. 2"Там же. Ст. 374.

2І2Там же. Ст. 389.

двухлетнюю задолженность по уплате казенных податей, несмотря на принимаемые к должнику меры, и не погасил долги казне «не по какому- либо несчастью, а по крайнему нерадению или распутству». Удалению из общества государственных крестьян подлежали незамужние женщины или вдовы, которых трижды подвергали наказанию «за непотребство» и уличали в аналогичном проступке в четвертый раз[149].

Bo всех перечисленных выше случаях «сельская расправа» была обязана принять решение о наказании правонарушителя и через сельского старосту обратиться к сельскому обществу с вопросом, желает ли оно исключить этого нарушителя из состава общества. Само удаление из общества могло производиться двумя способами: внеочередной отдачей в рекруты в зачет будущих рекрутских наборов или переселением в другие губернии по распоряжению палаты госимуществ. B любом случае, основанием для удаления служил «мирской приговор». Выборные члены схода до рассмотрения дела приводились к присяге, при этом представители семей, стоящих на рекрутской очереди, в голосовании не участвовали. Сход мог простить обвиняемого, учтя его прежние заслуги и положительные качества. Ho если, получив прощение, нарушитель не исправлялся, то при следующем правонарушении «сельская расправа» назначала ему новое наказание и вновь выносила вопрос о его удалении на решение схода[150].

Закон предписывал, чтобы в «мирском приговоре» обязательно указывались возраст обвиняемого и всех членов его семьи; все ранее совершенные им проступки и наказания, приведенные в исполнение. Резолютивная часть должна была соответствовать установленному формуляру: «проступки и дурное поведение подсудимого такого рода, что он уже не может более терпим быть в обществе». Своим решением общество определяло лиц, на которых возлагалась забота об иждивенцах в семье удаляемого (несовершеннолетних детях, престарелых родителях) и указывались формы призрения213. Приговор с приложенным «присяжным листом» направлялся в «сельскую расправу», которая его регистрировала и заверяла. Далее подлинник приговора с приложением присяжного листа представлялся в волостное правление, оттуда — окружному начальнику для представления дела с его заключением в палату госимуществ. Палата, рассмотрев дело, представляла приговор со своим заключением губернатору. Приговор, утвержденный губернатором, возвращался в Палату, которая направляла удаляемого в рекрутское присутствие для прохождения воинской комиссии.

Если признавалось, что крестьянин не подлежит прохождению воинской службы, палата издавала распоряжение о его направлении «в арестантские роты гражданского ведомства для исправления» или переселении в другую губернию из списка, формируемого МВД для таких целей2і6. Переселение осуществлялось по правилам, зафиксированным в рекрутском уставе, уставах о казенных селениях и о содержащихся под стражей217. Te же правила составления приговора о направлении в арестантские роты или переселении в другие губернии действовали и в отношении крестьянок218. Ha принудительно переселяемых крестьян-правонарушителей распространялись общие правила: запрет разлучать супругов и малолетних детей (в возрасте до 5 лет мальчиков и до Юлетдевочек), необходимость получить согласие общества на отъезд вместе с родителями детей более старшего возраста, не переселять без их согласия неотделенных детей, достигших возраста Іблет, даже при согласии общества на их отъезд. Запрет принуждать к огьезду с удаленным крестьянином действовал и в отношении женатых (замужних) детей и членов их семей219.

Крестьяне, поступавшие на военную службу или направляемые в Сибирь, не зачитывались наказавшим их обществам за рекрутов. Напротив, у общества, воспользовавшегося своим карательным правом, возникала обязанность уплачивать установленные подати за удаленного с места жительства, поскольку крестьяне, поступившие на военную службу, исключались из податного оклада только через полгода, а сосланные в Сибирь или иные губернии — только спустя 3 года после принятия мирского приговора. B течение указанного срока удаленные крестьяне, как и другие лица, «водворяемые» в Сибири, пользовались льготой по уплате податей по новому месту жительства220, и сельское общество, избавившись от правонарушителя (как правило, неплательщика податей), компенсировало казне льготы, установленные для высланного крестьянина. Таким образом, в сфере

гі