Додатки

* Балади *

Ой в Ліску в Ліску на Жовтім Піску

Славен єс славен єс Боже

По Всьому Світу!

Росте Деревце Високе Тонке

Високе Тонке в Корінь Глибоке

В Корінь Глибоке в Листок Широке

В Вершок Кудряве а в Цвіт Багряне

А на тім Кудрі Сам Сокіл сидить

Ой сидить-сидить далеко видить

Далеко видить по Краю Дунаю

А на тім Дунаї Кораблі плавають

А в тих Кораблях самі Панове

Самі Панове і Старі Люди

Судочку судять Радочку радять

Та й Раду радять Первовічную

Первовічную Довговічную

Що не так тепер як Стародавно

Похилилося-посмутилося

Що син на Вітця руку здіймає

Донька Матері не послухалася

Що брат на брата міч витягає

Сестра на сестру чарів шукає

Що кум до кума звечора не йде

Сусід сусіда в біду тягне

Ой уся Правда тепер погасла

Правда пропала кривда постала.

[Українські народні пісні та колядки. - К., 1996; 117].

(Копне право, божественна онтологія права).

Виору я новицю

Та посію пшеницю.

Не вродила пшениця,

Але вродив чорний мак.

Занадився попів дяк

Та видзьобав чорний мак.

А я дяка спіймала

Та до попа завела.

- Ой батюнько-нанночку,

Суди кривду й правдочку.

Тобі буде чорний мак,

Мені буде попів дяк...

[Зуїха Явдоха. "Пісні Явдохи Зуїхи". - К., 1965; 17. 45].

(Включеність священика в юридичний процес).

Браття, сестри, што є з нами?

Наша сестра кричить в гаї.

Подме вшитки до гаїчка,

Што робить наша сестричка.

- Ягер, ягер, повіч правду,

Бо ти підеш на присягу.

- Застрілив єм вам сестричку,

Што сиділа у гаїчку.

Водне, вночі все співала,

Мені спати не давала.

Уже сестричку домів везуть,

Ягеричка за нев ведуть.

Уже сестричку поховали, -

Ягерові главу стяли.

(Тема вбивства чоловіком дружини за зраду та його покарання за злочин).

Жена мужа не злюбила,

Взяла з світа ізгубила.

Й у садочку схоронила,

Шавлією й обсадила.

Шавлією обсадила,

З буйним вітром говорила.

- Не вій вітер, не вій вітер буйнесенький, Не розвівай шавлієньки.

Не розвівай шавлієньки,

Щоб не видно дружиноньки.

Ой гляну я, ой гляну у віконце,

Приїхало три діверки.

Приїхало, приїхало три діверки

Питаються дружиноньки:

- Невісточко, невісточко, пані наша,

Ой де ж мужа заподіла?

- Ви дівери, ви дівери молодії,

Поїхав муж на охоту,

Да поїхав, да поїхав муж на лови,

На зеленії дуброви.

- Невісточко, невісточко, пані наша,

І хортики його дома.

- Ви дівери, ви дівери молодії,

То ж хортики, да не тії.

То хортики, то хортики, да не тії,

Єсть у нього ще другії.

- Невісточко, невісточко, пані наша,

Ой де ж мужа заподіла?

- Ви дівери, ви дівери молодії,

Поїхав муж до церковки!

- Невісточко, невісточко, пані наша,

І шубонька ж єго дома.

- Ви дівери, ви дівери молодії,

То шубонька да й не тая,

Ой шубонька, ой шубонька дай не тая, Єсть у єго ще другая.

- Невісточко, невісточко, пані наша,

Ой де ж мужа заподіла?

- Ви дівери, ви дівери молодії, Поїхав муж у дорогу.

- Невісточко, невісточко, пані наша,

І коники єго дома.

- Ви дівери, ви дівери молодії,

То коники да не тії,

То коники, коники да не тії,

Єсть у єго ще другії.

- Невісточко, невісточко, пані наша,

Ой ти ж мужа істребила,

Ой ти ж мужа, ой ти ж мужа істребила,

Всі сінечки закровавила.

- Ви дівери, ви дівери молодії,

То я сина уродила.

Всі сінечки закровавила.

- Невісточко, невісточко, пані наша,

Ти ж не сина уродила,

Ти милого схоронила.

Треба попу, треба попу копу дати,

Твого мерця й одкопати,

Твого мужа, твого мужа й одкопати,

Тебе, шейму, скатувати!

[Мирний П. Зібрання творів у семи томах. - Т. 2, - К., 1969; 91].

(Кримінально-процесуальний звичай ексгумації тіла).

Ой, мамуню, голова мі болить,

Десь мій милий до іншої ходить.

Опівночі до мене приходить,

І на мою постелю лягає,

Єще мене ногами копає.

- Ой вступисі, негідна, від мене

Бо ту прийде іншая до мене.

Як взяв милий милую копати,

Аж учула сусідонька з хати,

Зараз дала до матінки знати,

- Ой добрий день, зятю, що чувати?

- Зле, мамуню, у мене чувати,

Лягла милая та й не хоче вставати.

Дав би кому сивую корову,

Щоб підвів милую розмову.

Дав би кому корову з телятом,

Що б ми підвів до діточок матір.

А вже милій усі дзвони дзвонять,

А за милим штримя кіньми гонять,

А милую до гробу спускають,

А милого в дрібен мак сікають.

[Мирний П. Зібрання творів у семи томах. - Т. 2, - К., 1969; 124].

(Звичай покарання за вбивство).

Приїхав Звіринський з дороги додому - Не палено, не варено, либонь нема кому. Ой приїхав Звіринський додому з відпусту, Поглянув до комори, у коморі пусто.

Забрано гроші, забрано скрині,

Забрано скрині, нема мої господині.

Ой поїхав Звіринський в місто до господи,

Кватирою поглядає з ким Магда гуляє,

З Миколою Магда, з Миколою гуляє,

А на пана Звіринського поглядає:

- Магдуню, Магдуню, ходімо додому,

Нехай ся люди не дивлять, не чинять сорому.

Ой взяв Микола з Магдунею втікати.

Молодого Звіринського в господі покидати.

Ой поняв Звіринський два гайдуки,

Щоби Магду рубали на штуки.

Ой як гайдуки Магду як догнали,

В штуки не рубали і ніц їй не робили,

На молодого Миколу кайдани забили,

- Ото ж тобі, Микола, в господі горівка,

Ото ж тобі наробила Звіринського жінка.

[Дей О. І. Балади: народна творчість. - К., 1987; 118].

(Звичай покарання за перелюб).

А в нашому Василькові новина стала: Молодая Буйнистрівна сина родила;

А вродивши, мале дитя в біле сповила,

А сповивши, мале дитя в Дунай однесла.

Ой став же пан соцький думати гадати,

Якую цій Буйнистрівні кару загадати.

У неділю пораненьку у всі дзвони гудуть, Молодую Буйнистрівну в три нагайки б'ють. Ой узяли Буйнистрівну під білії боки, Да вкинули Буйнистрівну у Дунай глибокий.

[Мирний П. Зібрання творів у семи томах.

(Звичай покарання за страту дитини).

Ой у мене дівка Катерина,

Вона мене зсушила зв'ялила.

Вона мене зсушила зв'ялила,

Вона мене з білих ніг звалила.

Вона мене з білих ніг звалила,

До півночі постіль постелила.

До півночі постіль постелила,

А в півночі дитя породила.

А в півночі дитя породила,

А до світа в криниці втопила.

А йшли люди води набирати,

Стало дитя наверх випливати.

Стало дитя наверх випливати,

Дали люди до соцького знати.

Дали люди до соцького знати,

Ой котра, котрая мати?

Ой котра, котрая мати,

Одцуралась свойого дитяти.

Даси соцький дівчат собирати,

Чи не скаже, котрая мати?

Всі дівчата ідуть веселенькі

Катерина ззаду йде сумненька.

Катерина ззаду йде сумненька, А за нею ведуть коваленка. Коваленка в цепи закували, Катерину навік розстріляли.

[Українські народні ліричні пісні. - К., 1972; 119]. (Звичай ведення процесу, покарання за перелюб та страту позашлюбної дитини).

Любив Федір Варварочку ціле літо й зиму, Та і зробив Варварочці маленьку дитину.

- Ей Федоре, Федорочку, що будем робити? Єт си Дмитрик довідає, буде мене бити.

- Ей не бійся, Варварочко, біг ти на помочі, Коби ти могла вчинити дитину уночі. Коби-с могла учинити, а в воді втопити Може би-х си не лишили ніколи любити... Ішли туди рибаки, та й рибку ловили, Варварину дитиночку поміж рибки іміли. А єк вони єго ймили, дали війту знати,

- Де би се, пане війту, дитину сховати? Та їхали шандари з міста до Мишина,

- Розкажіть ми, люди добрі, чия то дитина? Ай бо того дитиночка з великого міста,

Не дивуйте си, вдуріла, богацька невістка. Продав Дмитро сірі воли, та й вороні коні, Та й викупив Варварочку з тяжкої неволі.

[Українські народні ліричні пісні. - К., 1972; 14].

Сидить улан один день, Сидить улан другий день, На третій день ступає Улан посли наймає До майора силає.

Довідався єднорал За що улан ой пропав.

Ой за яку причину, За молоду дівчину.

- Продай, мати, шість коні, Викуп сина з неволі.

[Мирний П. Зібрання творів у семи томах. - Т. 2, - К., 1969; 17].

(Звичай вивільнення від покарання).

Чаруй, дівко, свого брата,

Тоді підеш за козака.

- Умер батько, вмерла мати

Не навчили чарувати.

- Ой я, дівко, чари знаю,

То я тобі їх нараю:

Що у полі три ялини,

На ялині по гадині.

Підстав, дівко, коновочку,

Під гадючу голівочку -

Накапає вода з рота, Очаруєш дівко брата.

Ще брат і не доїжджає,

Сестра з чарами стрічає:

- Ой на, брате, сього пива, Що без тебе наварила.

- Яке, сестро, твоє пиво -

За серденько ухватило!

- Як варила, сама пила

Й тобі трошки зоставила.

- Яке, сестро, твоє пиво -

За серденько ухватило!

Ще братик і не напився, Вже з коника похилився.

- Постій, брате, не валяйся

І зо мною попрощайся!

Що на брата труну тешуть,

А дівчину в острог ведуть.

[Дей О. І. Балади: народна творчість. - К., 1987; - 84].

(Покара за вбивство).

Усі дівочки да до церкви йдуть,

А Немерівну да п'яну ведуть.

Прийшла вона да додомоньку,

Вдарила мати у головоньку:

- А де ж ти, суко, да ночувала,

Що свій віночок да потеряла?

- У корчомці, у новесенькій,

З воєводченком молодесеньким.

Ой не вкраяла полотенечка,

А вкраяла свого серденька.

Усі дівочки да із церкви йдуть,

А Немирівну да ховать везуть.

Воєводченка да стрілять ведуть.

Немирівну да й поховали,

Воєводченка да й розстріляли.

[Мирний П. Зібрання творів у семи томах. - Т. 2, - К., 1969; 40]. (Покара за перелюб).

Ой, матінко-зірко,

Як у строку гірко:

Куди хилять, то й хилюся,

Бо я всіх боюся.

Ой, матінко-зоре,

Яке в строку горе:

Ні доїсти, ні допити,

Ні сісти спочити.

Ой, матінко моя,

Тепер я не твоя,

Тепер я вже того пана,

Що задаток дано.

Ой матінко моя,

Тепер я не твоя,

Хіба тоді твоя буду,

Як строку добуду.

Добре тобі, тату,

Задаточки брати!

Прийди, тату, подивися,

Як їх заробляти!

(Звичай трудового зобов'язання).

Іде наймит, а йде бідний, на воли гукає, А хазяїн з усіх мисок та в одну зливає: Оце тобі, наймиточку, вечеря з обідом, Не доїси самим борщем, то доїси хлібом. Годі з тебе, наймиточку, хліба доїдати. Стоять воли на оборі, час у поле гнати.

А йде наймит, а йде бідний, воли заганяти, А йде соцький з десятником у рекрути брати.

Попід лугом зелененьким там різнії квіти, Не за себе йду в рекрути, за хазяйські діти.

[Українська народна творчість. Рекрутські та солдатські пісні. Упорядн. О. А. Правдюк. - К., 1974; 24].

(Звичай кабали).

Та як прислалося

До дівки Марфочки

Троє старостів разом.

Та ой треті прийшли,

В світлоньку ввійшли,

Я ж молилася богу.

То первим одказала,

Рушничків не напряла,

То другим одказала,

Рушничків не наткала,

А третім натомість

Рушнички подавала,

Старостам по рушничку,

А Іванкові хусточку.

(Атрибути звичаю сватання - шлюбне право).

Поклонися, Ганище,

Ще нижче,

Нехай тебе благословлять

Ще ліпше.

Кропи, мати, водою,

Та непочатою,

Житом посипайте,

До шлюбу виряжайте.

Мати підситки білила

Дочці дорогу стелила -

Від свого двору

До казенного дому.

(Звичай санкціонування батьками шлюбу дітей).

Благослови, Боже,

І отець і мати,

Своєму дитяті

Росу-косу розплітати.

І в другий раз

У божий час

Благослови, Боже,

І отець і мати,

Своєму дитяті

Росу-косу розплітати.

І в третій раз

У божий час

Благослови, Боже,

І отець і мати,

Своєму дитяті

Росу-косу розплітати.

(Звичай санкціонування батьками і всією громадою зміни статусу: наречена - молодиця).

Схиляється зелен явір на всі ворота.

Кому ж бо ти кланяєшся, бідна сирота?

А кому ж бо ти, Наталко, уклоняєш,

Що рідної ти матінки та не маєш?

Уклонися ти, Наталко, рідній тітці,

Тобі буде здаватися, що матінці.

Схиляється зелен явір на всі ворота.

Кому ж бо ти кланяєшся, бідна сирота?

Ой кому ж бо ти, Наталко, уклоняет, Що рідного та батенька ти не мает?

Ой є в мене, ой є в мене рідний дядько;

Нехай благословить, як той батько.

[Українські народні пісні у 2-х книгах. - К., 1954; 18].

(Звичай санкціонування опікунами шлюбних обрядів сироти).

Стали попи вінчати, стали правди питати:

- Скажи, скажи, молодець, звідкіля ти родовець.

- Я з Києва попович, по-батькові Петрович.

- Скажи, скажи, молода, звідкіля ти родова?

- Я з Києва попівна, по-батькові Петрівна. Дурні попи настали - брата й сестру звінчали, Та й дурний світ настав, що брат сестри не узнав.

- Іди, сестро, в монастир, а щоб тебе бог простив, А я піду в темний ліс, нехай мене звір з'їсть.

[Мирний П. Зібрання творів у семи томах. - Т. 2, - К., 1969; 96]. (Звичай покарання інцесту).

Іван сіно косить, широкі покоси, До нього дівчина дитину приносить.

Узяв Іван косу та й кинув додолу, Взяв малу дитину, та й поніс додому.

- Мамцю ж моя люба, що то за причина -

В лузі на покосі лежала дитина.

- Милий мій синочку, нехай вона буде,

Через три годочки помічниця буде.

- Мамцю ж моя люба, ще одна причина -

В сінях за дверима молода дівчина.

- Милий мій синочку, веди її в хату, Вона тій дитині буде рідна мати.

[Народні думи, пісні, балади. - К., 1970; 19].

(Звичай приймацтва).

У широкім полі Василь сіно косить

До нього Маруся дитину приносить. [2 р.]

На тобі, Василю, оцюю дитину,

Як її не візьмеш, зразу же покину. [2 р.]

Кинув Василь косу, траву зелененьку,

Сам узяв на руки дитину маленьку. [2 р.]

На тобі, Марусю, сто пудів пшениці,

Не кажи, Марусю, про ті вечорниці. [2 р.]

На тобі, Марусю, сто пудів хліба,

А кажи, Марусю, на старого діда. [2 р.]

Ой, Васю, Васильку, як же ж так казати,

Як ти його батько, а я його мати.[2 р.]

Ой, Васю Васильку, як же ж так казати,

Як дідусь старенький - буде Бог карати! [2 р.]

(Народне уявлення про лжесвідчення).

Малик Ганна Андріївна, (1946 р. н.),

Євстафія Марія Михайлівна, (1936 р. н.),

Ганюк Віра Михайлівна, (1939 р. н.)

с. Залісся, Кам'янець-Подільського району, Хмельницької обл., 2006 р.

Високо сонце сходить,

Низенько заходить,

А жонатий до дівчини

Щовечора ходить. [2 р.]

Ой жонатий-жонатенький,

Не ходи до мене.

Твоя жінка молоденька

Сердиться на мене. [2 р.]

Піди, милий, до корчмоньки,

Напийся горілки,

А як прийдеш додомоньку

Та й вчепися жінки. [2 р.]

Пішов милий до корчмоньки,

Напився горілки,

А як прийшов додомоньку,

Та й вчепився жінки. [2 р.]

Став ножі гострити,

Вийшла з хати його Ганя

Сталася просити: [2 р.]

"Не ріж мене, мій миленький,

Не ріж хоч годину,

Нехай же я погодую

Маленьку дитину". [2 р.]

Будеш, моя мила,

Дитя годувати,

Як я буду у Дунаю

Ножі полоскати. [2 р.]

Пішов милий до Дунаю

Ножі полоскати.

Добрі люди молоденькі

Дали неньці знати. [2 р.]

Біжить ненька спотихенька,

Стала під віконцем.

Її Ганя, Ганя дочка,

Лежить личком проти сонця. [2 р.]

- Ой ти Ганю, Ганю дочко,

Що ж ти наробила?

Свою хату ще й кімнати

Кров'ю облила. [2 р.]

- Не я, мамо, наробила,

Наробила та дівчина,

Що милий ходив [2 р.]

(Народне уявлення про підбурення до скоєння злочину).

Николайчук Катерина Калинівна, (1951 р. н.),

смт Стара Ушиця, Кам'янець-Подільського р-ну, Хмельницької обл.

Вдала мати дочку

В чужу сторіночку,

А як удавала, то й наказувала:

- Щоб ти, доню, доню,

В гостях не показувалась.

Дочка не стерпіла,

Зара в рік та й прилетіла.

Перекинулась сивою зозулею

Й у вишневім саду сіла.

Сіла вона в саду

Та й стала кувати,

Чи не вийде мати

Водиченьки брати.

Вийшла мати з хати

Водиченьку брати,

Не набрала води,

Набрала слізок,

А прийшла до хати,

Будить невісток:

- Вставайте, невістки,

Пробуджайтеся,

На мою дитину придивляйтеся.

- Візьми, син, рушницю,

Забий тую зозулинцю,

Хай вона не кує,

Садочка не глушить,

Мого серця не сушить.

Узяв син рушницю,

Став бити зозулинцю,

А як став стріляти,

Стала промовляти:

- Не бий, не бий сестри, брате.

- Ой, як ти зозуля, зозуля сивенька,

То й лети в ліс кувати.

Ой, як ти сестричка, Сестричка рідненька, То йди ж ти до хати.

Прийшла дочка до хати,

Стала коло стола,

Вона за сльозами,

Вона за дрібними

Не промовить слова.

Питається мати дочки:

- А де ж твої хусточки?

- У шинкарки, мамо,

У шинкарки молодої,

У шинкарки на заставі.

Питається мати дочки:

- А де ж твоє біле тіло?

- Моє біле тіло

За нагайкою летіло, Виплакала чорні очі.

(Звичай застави).

Записано від Кондратюк Тетяни Юхимівни (1910 р. н.) в с. Волиця-Польова, Теофіпольського р-ну, Хмельницької обл. у серпні 1989 р.

* Різдвяна коломийка *

Не співає соловейко, не кує зозуля.

Весна швидко пролетіла, тай літо минуло.

Вже настала Пилипівка, тай хутко минетси, Коби знати, ци на Різдво братство си збиретси? Ци збирутьси колєднички, так як си збирали Гарних років коло церкви як файно плєсали. Збиралися колєднички, в трембіти заграли Тай у роги затрубіли для Божої слави.

На Різдво прийшли до церкви, на службі побули. Поплєсали коло церкви за рік і забули.

Від церкви до священика, тай повінчували, А потому поволеньки в гореньки пускали.

Ой ходили колєдники від хати до хати, Шоб славних господарів з Різдвом вінчувати.

Ой Колєдо, Колєдонько, і какі нам мила, Нашу земню тай народ наш дуже звеселила Ой Колєдо, Колєдонько, ти - наша потіха Тобов кожда веселитьси опущена стріха. Ой коби то колєдники...

Ой тогді би ні в одного ґазди побували.

В колєдниках я гуляю не лиш сего року Всі порєдки добре знаю із кождого боку: Не повинен колєдничок тютюнця курити, Тай горівки при хрестові не повинен пити, Не повинен колєдничок дурниці співати, Не повинен при хрестові навіть жартувати. То є звичай християнський, траба си держєти, Траба єго шєнувати, а не нарушєти.

Не сварімси, колєдники, при хресті святому, Якшо кому недогода, най скаже потому.

Ой ми, надто, збиралися, шоби прославити Боже ім'я, шоб єго в народі лишити.

Не сварімси, колєдники, бо то нам неслава, Бесідочку лиху пустим, а вна нам лукава.

(Звичаєві вимоги щодо ритуальної поведінки, сила громадської думки)

* Легенди і перекази *

(За ред.: О. І. Дея та ін. - К.: Наукова думка, 1985. - 394с.)

Боявсь, бач, як вогню тих суддів.що вони не подивляться, що він царський син, потягнуть судити. Скажуть: закон, то проти цього й сам цар нічого не вдіє. Що не робив Давид (цар), як не приказував, а нічого не вдіяв. Бо якби один чи два знали., а то хіба їх мало було, що бачили, як дівка з розкуйовдженим волос­сям та плачучи від царевича бігла; зараз втямили, що воно за річ, й розблаговістили по всіх усюдах. Дійшло-таки діло до суддів... Й потягли. й присудили відтяти голову. Потім скарали й похо­вали за городом в степу, наче якого розбишаку.

(Тютюн) [71].

(Кара за зґвалтування).

А за давніх часів такий звичай був, що як не було жінки ці­лий рік, то вільно було чоловікові оженити сі, а як чоловіка не було, то жінці віддати сі.

(Звідки взялася в ластівки під шийкою плямка) [85].

(Звичай розлуки, сімейне право).

Було два брати - єден багатий, другий бідний. І мали вони рілі о межу від себе, єднако великі, бо по смерті батька поділи­лися єдним кавалком рівно. Посіяли вони оба жито на тих своїх кавалках та Господь Бог дав, що бідного брата красніше жито було, як багатого.

(Звідки взявся крет) [90].

(Звичай успадкування).

Вмираючи, батько сказав синові: "Оце, сину, я вмираю. Як­що хочеш, щоб зберегти це добро, що я тобі покидаю, до того ще й придбати, - то роби в полі так, щоб нікому не казав у полі "здрастуй", їж хліб з медом, а в свято вдягай нові чоботи". Ска­зав це і вмер.

(Батьків заповіт) [137].

(Звичай заповіту).

Ота ж Настя сказала була, щоб на її кошт поставили у степу корчму. То от, де її вбито, висипали могилу..., а на шляху за Миропіллям поставили корчму - вона й тепер стоїть і теж зветься Настиною...

(Настина могила) [179].

(Звичай заповіту).

І подали вони один одному руки, і дав печенізький князь Претичу коня, шаблю, стріли; він (княжий муж - І. П.) же дав йому кольчугу, щита і меча.

(Звільнення Києва від облоги печенігів) [173].

(Звичай рукобиття, обміну подарунками на знак примирення).

Володимир на радощах заклав город на бороду, тому і назвав його Переяславль.

(Походження назви Переяслав) [174].

(Звичай закладу).

Вона (мати сина, якого мав з'їсти Буняка - І.П.) взяла, пішла, нациркала у себе з грудей покорму, замісила з того покорму тіс­та, спекла пиріжків, та, даючи своєму хлопцеві, сказала: ". як Буняка наїсться моїх пиріжків, то вже не займе, для того, що вважатиме тебе за брата".

(Бунякове замчище) [179].

(Звичай визволення від смерті через умовне родичання).

Гей, козаки! Виставляйте любого свого воїна проти нашого Махмуда - хто з них кого поборе, тієї сторони і закон буде. Наш верх візьме, то ви нам будете данину платити, а як ваш переможе, то підемо ми назад і сто років у ці краї не будемо потикатись.

(Макітрина балка) [184-185].

(Рефлексії кулачного права).

Турецький султан Сулейман надіслав до угорського короля Матвія посла із пропозицією: виставити від свого війська по од­ному богатирю. Хай вони поміряються між собою силою, і чий богатир переможе, той і виграє війну. А другий повинен відсту­пити й заплатити викуп...

(Шандровський Соляний колодязь) [186-187].

(Рефлексії кулачного права).

"Дай же нам вперед бомагу, щоб була нам земля обмежована і щоб, хто за межу перескоче, - той і наш!" Видав (цар - І. П.) їм бомагу і назначив межу за сто верст вище порогів і за сто верст нижче порогів. Тоді уже земля називалася козацькою, а люди - запорожцями...

(Походження запорожців) [191-192].

(Звичай власності).

Цар тоді і каже: "Ну, запорожці, дарую вам цю землю, жи­віть, поки світ-сонця!"

(Характерство запорожців) [192].

(Земельне право).

А як обсадите мою могилу округ деревами, то буде вам до мене велика заплата; а як порушите мою могилу, то буде вам од мене велика пригода.

(Кошовий Іван Сірко) [194].

(Заповіт, звичай власності).

"Не годиться, - сказав Максим (Кривоніс - І. П.), - хоронити героїв у пітьмі. Вони билися і загибли за сонце, за світло. Похо­ваємо досвіта. А зараз пом'янемо чаркою їх.

(П'ятницькі хрести) [216].

(Звичай поховання).

"Ти, Семене (Безбатченко - І. П.), єси козак добрий; тепер маєш ти і гонор, будеш прозиватись Палієм...

(Семен Палій) [218].

(Звичай перейменування на знак ініціації).

- А підіть мені, хлопці, та наберіть руської землі з пригощу!

Кошовий узяв, роззувся та в чоботи і понасипав потроху... на чиїй землі стою, за того і стоятиму.

(Запорожці за Дунаєм) [230].

(Святість рідної землі, звичай власності).

Коло пошти, в Ізюмі, і досі стоїть мурований стовп і пень спалений і обгорілий, і то - границя. Се все були запорожець- кі землі.

(Як запорожці пішли із Січі до турка) [231].

(Земельне право, межові знаки).

Одного разу ввечері пізно зібралися селяни на своє по­таємне віче...

(Золотий міст) [245].

(Віче).

* Казки *

(Труды Этнографическо-статистической экспедиции

в Западно-Русский край, снареженной

Императорским Руським Географическим Обществом

/Материалы и исследования, собранные д. чл. П. П. Чубинским.

- СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1877. - Т. 4. - 713 с.)

Розплела коси: "Тепер, чоловіче, ти не мій, а я не твоя, - покину тебе".

(Про хлопця сироту).

(Звичай розлучення).

... Буде твоя голова на коляці висіти...

(Про морського царя, його дочок).

(Звичай покарання).

- Позич мені руб грошей.

(За чарівним сюжетом св. Миколай оживає, головний герой його по­читує за рідного батька, а той йому усяко допомагає -1. П.).

- Дай, - каже він (багатий брат бідному -1. П.) - я тобі одно око виколю, то тоді дам дам мірку чи борошна, чи, може, пашні якої.

(Про двох братів) [45].

(Звичай міни).

От урядники поодрубували їй руки, положили в торбинку, почепили ту торбинку на шию і пустили її... (За сюжетом: неві­стка убила власну дитину, а наклеп звела на братову -1. П.).

(Царевич - на потилиці звізда, а на лобі місяць) [72].

(Покара за вбивство дитини).

Сватало її багато парубків, так вона всім гарбуза давала.

(Про Марусю - козацьку дочку) [92].

(Звичай відмови від сватання).

. дід узяв та й пішов позивати Бога.

(Про півника).

(Процесуальні звичаї).

І просить батько того діда, щоб прийняв його дочку.

(Про Кобилячу голову) [98].

(Звичай приймацтва).

- Правда, батюшка, знайшов котелок (скарб -1. П.).

- Я знаю, каже батюшка, але ті гроші непевні. Принеси їх сюди. Я одслужу молебень, оджену усяку нечисту тварь, то мені буде часточка, тобі часточка і на церков часточка...

(Кірик) [106].

(Майнове право).

Жонок більше, бо я того чоловіка за жінку рахую, що жін­ку слуха...

(Про Кука) [111].

(Сімейне право).

Орест Левицький

Очерки народной жизни в Малороссии во второй половине XVII века

(Київ, 1902. 309 с.)

Предисловие

В истории каждой страны нет более важного и интересно­го предмета, как жизнь данного народа, проявляется ли

Юона в виде определенного массового движения, взрыва и настроения, или течет вяло, безцветно, дробясь на тысячи мелких индивидуальных стремлений, интересов, столкно­вений. Бурныя проявление народной жизни, как все яркое и еф- фектное, всегда привлекали внимание историков, - благо, для изображения таких моментов даже сухия и скудныя в других от­ношениях летописи дают более или менее обильный материал. Но как отдельный человек остается самим собою, совершает ли он геройские подвиги, или погружается в обыденные, житейские интересы, так и народная жизнь, вспыхивает ли она яркой поло­сой, или погружается в тусклыя сумерки будничного прозябания, должна представлять для историка одинаковый интерес, ибо в том и другом случае в ней непрерывно совершаются эволюци­онные процессы, пристальное наблюдение над которыми только и может привести к познанию исторической закономерности.

История Малороссии более, чем какая-либо иная, есть исто­рия народная. Самым блестящим и самым интересным ея пери­одом справедливо считается XVII век, когда украинский народ проявил высшее напряжение своих духовных сил и, хотя на коро­ткое время, устроил свою жизнь по своим извечным идеалам... Ни литература того века, скудная и безжизненная, ни записки иностранных путешественников, очень ценныя в других отно­шениях, не дают сколько-нибудь полного представления о тог­дашней народной жизни; своих же мемуаров из той эпохи мы и вовсе не имеем. Остается разсчитывать на единственный источ­ник - судебные акты, но прежде чем говорить об этом источни­ке, необходимы некоторые предварительные обьяснения.

В то время, как для истории западной Малороссии, т. е. Во­лыни, Подолья и отчасти Киевской Украины, мы имеем около шести тысяч актовых книг бывших здесь в XVI-XVIIi вв. судов городских, земских и магистратских, - книг, представляющих неисчерпаемый материал для всестороннего изучения протек­шей жизни этого края, - об актовых книгах левобережной Ма­лороссии ни в одном историческом сочинении нет и в упомина­нии, да и самый вопрос о существовании таких книг еще не разьяснен. Правда, в Черниговских Губ. Ведомостях 1852 и 1857 гг. были напечатаны отрывки из Стародубских магистратс­ких книг за 1683 и 1690 гг., но эти отрывки так незначительны по обьему, что странно было и говорить о них, как об историче­ском материале; о других же актовых книгах малороссийских судов XvII-XVIII ст. составилось общее убеждение, что они погибли без остатка. Вот почему и о судоустройстве в старой Малороссии нельзя было сказать ничего определительного, и вопрос об этом важном предмете до последнего времени не по­двергался обстоятельному исследованию.

Настоящие "Очерки" также составлены по актовым книгам преимущественно Полтавского полкового и отчасти других ко- зацких судов, и нужно сказать, что лучшего материала мы и по­желать не могли бы...

Суд был народным, следовательно всесословным и вполне свободным от мертвящего формализма, и юридическая практика еще не успела выработать тех мертвящих канцелярских форм, благодаря которым самые яркие проявления жизни, пройдя через протокол, на половину обезличиваются, поэтому протоко­лы малороссийских судов, писанные народным языком, отли­чаются жизненностью.

До переворота Хмельницкого в Малороссии, как и в других областях южно-русского края, существовали суды: статутовые - гродские и земские (в Киеве, Чернигове, Новгороде-Северске и Стародубе) и магдебургские - магистратские и ратушные в городах и местечках. Все они были построены на сословном на­чале: суды статутовые существовали почти исключительно для шляхтичей, магдебургские - для мещан. Существовал, кажется, и у козаков свой особый суд, но о нем пока еще ничего опреде­ленного мы не знаем. Что же касается народной массы, то для нее не существовало специально организованного суда: поспо­литые, жившие в королевских староствах, судились у старост или их наместников, (так было в староствах: Черкасском, Любе- цком, Остерском. Нежинском и мн. др.), а те, что жили на част­но-владельческих землях, были подчинены присуду своих "де- дичей" или их старост и наместников. Правда, сельское и деревенское население в маловажных делах судилось собствен­ным, народным - "громадским" судом, соответствовавшим дре­внему "копному" суду, еще и в то время существовавшему на Волыни и в Киевской Украине, но государственная власть сове­ршенно игнорировала "громадский" суд, хотя "копный" отчасти признавала. Когда Малороссия была освобождена и должна бы­ла вновь создавать себе формы гражданского быта, то ей нужно было прежде всего организовать суд, так как старые его формы не отвечали новым условиям...

В общих чертах реформа (при жизни Хмельницкого) состоя­ла в следующем: а) гродские и земские суды, а равно старостин- ские и частновладельчиские, были уничтожены, а вместо них учреждены были суды козацкие: в сотнях - сотенные, в полко­вых городах - полковые, и в качестве высшей инстанции при гетманском управлении - суд генеральный; б) существовавшие до того времени в Малороссии магистратские и ратушные суды не только не подверглись той же участи, но так как сословный - мещанский характер магистратских и ратушных судов не имел смысла в безсословной Малороссии, то эти суды не могли уде­ржать прежней обособленности и скоро слились с козацкими судами: в сотнях - с сотенным, в полковых городах - с полко­выми, хотя старинные магистраты в маловажных делах часто действовали и без участия козацкой старшины; в) собственный юридический кодекс для малороссийских судов, естественно, не мог быть тотчас составлен, - мысль о его составлении возникла лишь в начале XVIII ст. после чего и было приступлено к сос­тавлению свода "Малороссийских прав"; до того-же времени (да и в последствии) малороссийские суды, как собственно ко- зацкие, так и магистратские и ратушные, в равной мере руко­водствовались Литовским Статутом и Магдебургским правом, но по большей части видоизменяли их предписания под влияни­ем местного обычного права или внутренних понятий о справе­дливости. Впрочем, следует заметить, что Литовский Статут и Магдебургское право были удержаны единственно в качестве юридической нормы при определении рода наказаний за уголо­вные проступки и взысканий по тяжбам гражданским...

Судебные заседания, как и в прежних судах, были всегда публичны и, как видно из проколов, охотно были посещаемы; но это не была "публика" в современном значении, влекомая в суд лишь простым любопытством: тогдашние посетители шли в суд потому, что считали правосудие актом общенародным, и по мере сил старались оказывать ему содействие. Более почетные лица ("зацныя персоны") из числа присутствовавших козаков и мещан были приглашаемы в состав суда и вместе с "урядовы­ми персонами", т. е. присяжными судьями, участвовали в сове­щаниях при составлении декретов. Но кроме того, каждый из присутствовавших мог без вызова заявить суду, что ему извест­но по данному делу. Если присутствовавшие находили приговор слишком суровым, они тут же ходатайствовали о его смягчении, и такие ходатайства по большей части немедленно судом были удовлетворяемы. Порядок и формы судопроизводства отлича­лись крайней простотой и патриархальностью. Все, что в пред­писаниях Статута и Магдебургского права отзывалось формали­змом или создавало почву для казуистики, было отвергнуто; ни возных, ни письменных позовов, ни поверенных - ничего этого и в помине не было в козацких судах. За то в них практикова­лось немало таких обычаев, о которых не знают ни Статут, ни Магдебургское право.

Таким же характером простоты и отсутствием канцелярского формализма отличаются и протоколы козацких судов XVII ст. По форме ближе всего они подходят к протоколам тогдашних ратушных судов, например, Олыки, Ковля, Выжвы, та же в них и терминология; но благодаря тому, что малороссийская акто­вые книги писались народным языком, они тем самым выигры­ваются со стороны жизненности.

Благодаря такому приему изложения, актовые книги казац­ких судов обладают необыкновенною силою увлекательности: ими положительно можно зачитываться, как реально художест­венными произведением. Перед вами проходят словно живые люди XVII ст.; точно из фонографа, вы слышите их подлин­ные речи, ощущаете как-бы дыхание давно минувшей стари­ны. И кого только нет в этой волшебной панораме! Благодаря единству суда, пред вами мелькают живые тени из разных слоев тогдашняго общества. Здесь вся Малороссия времен Самойло­вича и Мазепы, - правда, преимущественно в лице порочных своих граждан; но и самые их пороки и преступления нередко так своеобразны, так резко запечатлены характером того ориги­нального быта и века!

И нам казалось, что ничего не в состоянии так непосредст­венно ввести читателя в ту эпоху, как простой, сопровождаемый лишь необходимыми историко-бытовыми пояснениями. Мы старались выбрать такие дела, в которых раскрываются по воз­можности разнообразные стороны и проявления тогдашней жи­зни. Чтобы сохранить в нашем пересказе то впечатление живой непосредственности, какое получается при чтении подлинных книг, мы, следуя приему тогдашних писарей, приводим речи действующих лиц текстуально, как они протоколированы, но чтобы не затруднять читателей-нефилологов, позволяем незна­чительные текстуальные изменения, именно - устраняем нем­ногие, явно книжные выражения и формы (в том убеждении, что они принадлежат писарю, а не записаны из народных уст) и заменяем тогдашнее безсистемное правописание близким к современному [3-9].

1. Убийство и грабеж

в Самарском монастыре

Самарский Николаевский монастырь, история которого столь неразрывно связана с историей Запорожья, получил начало не ранее 1672 года; но точных сведений о начальных годах его су­ществования не имеется. Довольно сказать, что первое докумен­тальное о нем упоминание (в письмах кошевых) относится лишь к 1691 году. Вообще же можно утверждать, что в начале сущес­твования этого монастыря было эфемерно: монахи (преимущес­твенно из бывших сечевиков) то сходились в него, то по разным причинам разбегались. Прежде всего, им не было жытья от та­тар; монастырь находился одинаково далеко как от южной гра­ницы гетманщины, так и от Сечи, и потому ничтожный татарс­кий загон всегда мог разорить его раньше, чем прибудет помощь с той или с другой стороны. Правда, в 1687 г. московским пра­вительством был заложен на р. Самари, близ монастыря, Бого­родицкий городок; но это была ничтожная крепостца, с незначи­тельным гарнизоном, и на ее помощь нельзя был серьезно разсчитывать. При том же, надо вспомнить, каким бельмом на глазу у запорожцев служила Богородицкая крепость и как не­приязненно они относились к ее гарнизону; а Самарские иноки были плотью от плоти запорожцев и на все смотрели их глаза­ми. Но, кроме татарских набегов, монастырь постигали и другие бедствия. В 1690 г. в июле появилась на Самари саранча, все истребила и своим трупом отравила воздух, отчего здесь откры­лся мор, жертвою которого стал игумен и многие из братии, ос­тальные же в страхе разбежались, так что к осени в монастыре осталось всего лишь три монаха, но и из них два уехали зачем- то в Ичню, оставив монастырь на попечение единственного бра­та, отца Авксентия, и при нем старого сечевика в звании послу­шника. Кроме этих двух лиц, ни в самом монастыре, ни близ него не было ни одной живой души. Лишь изредка сюда наведывались из ближних зимовников сечевики, остававшиеся для промыслов, но и они опасались вступать в зараженную обитель.

К этому именно времени относится кровавый эпизод, жи- выя подробности которого сохранились в актах полтавского полкового суда.

В Нехворощанском монастыре проживали в числе послуш­ников некто Иван Петренко и Петро Винник. Первый был ра­ньше "кравцем" (портным) в Соколке, а другой, безродный "нетяга", с молодых лет служил по "вынныцях" (на винокур­нях), отчего и получил свое прозвище, так как фамильного у него не было. При всей простоте и несложности экономичес­кой жизни тогдашней Малороссии, в ней было всегда много субъектов, по разным причинам не умевших пристроиться ни к какому определенному делу или же легко выбивавшихся из жизненной колеи. Их таких неудачников именовали: "неробо- чие", "гультяи". Из таких неудачников в военное время легко рекрутировать охотницкие полки и запорожские "ватаги", а когда войны не было, они "тягались" по винокуренным, пиво­варенным и селитренным заводам, а более отважные пускались на легкую, хотя опасную "добычу" в качестве "приыбышов" (разбойников). Наши новые знакомцы Петренко и Винник пока избрали средний термин - поступили в монастырь, где их охо­тно приняли, как мастеровых людей, возложив на них и "по­слушание", соответственно их прежним занятиям: Петренко обшивал братию, а Петро Винник работал на монастырской винокурне. "Но скучен мир однообразный сердцам, рожден­ным для войны", так и нашим "нетягам" не могло прийтись по вкусу иноческое безмолвие, ночные бдения, а паче всего воз­держание и обязательный труд. Им мерещилась иная жизнь - сытая, пьяная и привольная; но для такой жизни нужно много денег, а их не заработаешь столько честным трудом. Вот если б подвернулся счастливый случай, легкая "добыч"!

И вот им показалось, что такой случай представился. В их монастырь пришли два брата из Самари и поведали горестную весть, что там свирепствует ужасный мор, игумен и многие из братий умерли, остальные разбежались, а самая обитель со всем ее имуществом и казной оставлена впусте, и никто не смеет войти в нее их страха заразы. Петренком и Винником разом ов­ладела преступная мысль - "А много ли казны осталось в мона­стыре?" разспрашивали они пришельцев. Те в точности этого не знали, но полагали, что очень много, а добра всякого - серебря­ной посуды, шелковых материй, турецких платков, поясов и не перечесть: запорожцы любили свою обитель и щедро оделяли ее всем, что ни посылал им Господь на суше и на море, в татарских и турецких землях. И вот Петро Винник, как более опытный в таких делах, стал подговаривать товарища отправиться на лег­кую и богатую "добыч" в Самарский монастырь. Петренко не долго колебался, и в ближайшую ночь, в начале октября 1690 г. оба они исчезли из Нехворощи. Предприятие казалось им очень легким и безопасным... Пришли на Самарь, там действительно на всем лежала печать заброшенности и запустения, но монас­тырь не был все-таки совершенно оставлен: в нем обитали ста- рец Авксентий и при нем послушник, престарелый сечевик Фе­дор. Это значительно разстраивало планы наших добычников, но отступать было уже поздно. Они сделали вид, будто пришли с намерением вступить в число братии опустелого монастыря; конечно, их приняли очень охотно. А на четвертый день после этого Петренко и Винник вероломно убили приютивших их старцев, ограбили монастырскую казну, взяли немалую сумму наличных денег и какие нашли ценные вещи и оставили монас­тырь на этот раз совершенною "пусткою", с двумя непогребен­ными трупами. Убийцы были столь безпечны, что возвратились снова в Нехворощу, где их, конечно, тотчас и накрыли. Им не удалось воспользоваться ни одной полушкой из своей "добычи", так как путь из Самари до самой Нехворощи проходил совер­шенной пустыней, и они с деньгами умирали от голода. Отоб­ранные у них вещи ясно указывали на то, где они их добыли; да они, впрочем, и не думали таиться и при первом допросе во всем повинились. Местный сотник арестовал их и под конвоем отослал в Полтаву.

18 октября происходило первое заседание полкового суда по делу об этих "кгвалтовниках и запамяталых забойнцях", привле­кшее в здание ратуши многочисленную публику. С них стали снимать допрос, при чем они "сами доброволне злость свою вы­звали, повидаючы: "Грих то нас, панове, смертелный так спит- кав, що мы невынных душ позабывалысьмо в монастыри свято­го Ныколы Самарским". Первым был допрошен Иван Петренко, давший такое показание:

- Булы мы в товарыстви в монастыри Нехворощанскому, я був послушником, а Петро вынныком. И став мене Петро на- мовляты: "Ходим, мовыть, на добыч на Самар, до монастыра тамошеного". Я килькокротне зборонявся, не прыступаючы на тии его слова, а напотим, давшыся намовыты, пишлысьмо обы- два до монастыра Самарского и прожылысьмо там днив чотыри: я ж зоставав пры козаку, который в тим же монастыри був по- слушнык, а Петро пры чернци в едний целии (кельи). А так ме­ни Петро мовыв: "наперед ты казака вбый, а вбывшы прыйды до мене, кажеш мени висть о смерты ёго, а я того-ж часу убью чер- нця". С которои Петровои порады вбыв я ночнои поры того ко- зака, вже спячого, обухом в голову, и свичка свытылася, а по вбытю, взявшы свичку, пийшов до Петра, аж Петро стоит з чер- нцем у пекарни. Так тоди Петро тым же обухом стоячого чернця вдарывшы в голову, обвалыв на землю и став вязаты, питаю- чысь грошей. А той небожчык чернець сказав: "гроши у скрыни, в трапези". Тоди одбывшы тую скрыню, найшлысьмо в ний го­товых грошей трыста золотых, кубок срибный церковный, жу- панив чотыри, шапок куних також чтыри, поясив шовковых ма­лых два, и третий блакытный бильший, хусток турецькых пять, кытайкы жовтои штука и запаска червоная кытайчаная. З тымы всимы ричамы пийшлысьмо з Самарского монастыра, и прый- шовшы до Кильчени, подилылысьмося в ривный дил, и в Нех­ворощу прыбулы, де нас пан сотнык пиймавшы, тии вси поме- ненныи ричи и гроши одибрав од нас".

Другой "забойця", Петро Винник начал так:

- Панове, власне було, як повидает Иван, товарыш мий", - и затем буквально повторил его разсказ, прибавив лишь следую­щую подробность об убийстве им старца Авксентия: "Вин же, небожчык, рукы и ногы мои цилуючы, для мылостывого Бога просывся, абы я ёго не забывав; однак я, не глядячы на ёго прозь- бу, згладыв ёго своимы рукамы з моеи повисты; хоч и на той свит пийду, быльше мене не пытайте: остатнюю правду вам повидаю".

Суд велел записать "доброволнее прызнатя тых зброднив", а их самих отвести в тюрьму, "покиль хто за почыненя того за- бойства не одзовется стороною акторскою", т. е. пока явится об­винитель или же лице, потерпевшее от данного преступления.

По через два дня суд снова вызвал обвиняемых и, не доволь­ствуясь их добровольным сознанием, велел их "на квестию (иначе: "на пробу", "на спытку") даты, допытуючысь", не взяли- ли они в Самарском монастыре еще каких-либо вещей, "або то- варыства з собою быльше чы не малы". Иван Петренко был пы­тан троекратным приложением раскаленного железа, а Петро Винник "звычайною мистровскою пробою трикротною", т. е. дыбою. Оба они утверждали прежнее показание: ничего больше из монатыря не брали и в "товарыстви" с ними никого не было. "Вже мени - прибавлял Петро - прыходыть час на той свит иты: самую правду вам повидаю".

Лишь в начале ноября "отозвалася акторская сторона" в лице прибывшаго в Полтаву "честного отца Вениамина, законника монастыря Самарского". Вместе с ним приехал из Сечи козак Васько с "товарыством", присланый в кочестве представителя Войска Запорожского низового, считавшего себя патроном и ктитором Самарской обители. Когда открылось заседание пол­кового суда и были введены подсудимые, отец Вениамин, как главный истец и обвинитель, держал такую речь:

- Панове! Оныи запамяталыи и Бога небоячиися люде монас­тырь наш кривью невынною осквернылы, брата мого отця Авк- сентия убывшы и послушныка з ным Федора, побралы гроши, що там було, и иншии речи. Нехай бы незбожныкы, худобу тую забравшы, жывых их в монастыру оставылы, - меншая б то скорбь була; а то знялыся им рукы, безбожныкам, погубыты не- вынныи души. По моровий плядзи (бедствии, каре), як по Бо­жим допущении через той же мор превелебный в Богу отец игу­мен наш з братиею з сёго свита пийты мусилы, тоди мы осталыся тры нас тилько в монастыри. Я ж для нужнои потребы поихав був з монастыря до Ични, а ё о, отца Авксентия небож- чыка, зоставыв в монастыри с послушныком Феодором, в кото- рий дорози одно час не по тому був, а друге - все на мысль прыпадае вертатыся до монастыра Самрского назад; так я и ве­рнувся з другым братом, который теперь в Сичи. Прыихалы- сьмо в Самар, до монастыра, аж выйшов до нас козак той, що монастырскии посудкы (снасти) на лов рыбный берет, и став до нас мовыты: "Отцеве честныи! Прыйшов я тилько що з куреня в монастырь, аж помер, знаты, з мору отец Авксентий, и послушныка Хведора нема. Да тут було и два чоловикы, казалы- ся с Полтавы, а нема их тепер: десь-то небожчык их послав". Чуючы од козака такую мову, звонтпылемся (я не решился) з другым братом и в монастырь иты, а потим тее не в певносты стало: тыи люде, що з Полтавы меновалыся, де б милы буты по- сланыи? Тыхо прыйшовшы я в монастырь, никто видсунув в це- лии; виконыця впала на землю. Гляну - аж послушнык, небож- чык Федор, лежыть, голова ёму напив перетята. Потим прыйшлы мы до целии, де чернець був, аж небожчыка убыто и голову у полог уверчено, той полог увесь кривавый, у голови дви раны велыкых, сокырою протятых, було, а плечи и груды од обуха вси збыти зосталы. Обачывшы мы тее забойство, одьиха- лы в Новобогородычын, а с потребу возив нанявшы, прыихалы в монастыр и все, що було, в город Новобогородычын позабира- лы. Правда, в церкви святий церковных ричей ничого не брано, тилько, як чую есть запысано, скрыню одбыто в трапези и гро­ши, и щ обуло пры грощих, все побрано. О которых кгвалтов- ныках и забойцях вже в Новобогородычним вчув я, що воны есть тут, в потавским вязеню, з якых запамяталых людей прошу мылостей вашых святои справедливость!".

Козак Васько и его товарищи, делегаты Запорожья, заявили, что они с своей стороны и именем всего Войска Запорожского низового просили "скутечнои справедливосты з тых домови Божому кгвалтовныкив и душ людскых забойцив".

Солво еще раз было предоставлено обвиняемым, не сообщать ли они еще чего-либо, касающегося совершенного ими преступ­ления, но от них последовала лишь следующая "отповидь":

- Вже, панове, покилькокротне до того свого злого учынку прызнавалысьмося, так и тепер тее ж повидаем: я, Иван Петрен­ко, вбыв послушныка Хведора обухом, а я, Петро, чернця до сме- рты прыправыв; а як в той монастыр Самарский прыйшлысьмо, есть мылостям вашым достатечне видомо з прызнатя нашого".

Суд нашел, что "вси слушныи доводы", т. е. уличающия об­стоятельства, достаточно разьяснены, и приступил к составле­нию декрета. Этому предшествовала "судовая порада" (совет), на которой "вси згодне одын к другому склонывшыся", судьи "удалыся до кныг Статуту Литовского" и нашли в разделе оди- надцатом артикул третий "о кгвалте церков Божиих набоженст- ва християнского", гласящий: "если бы хто, кгвалтовне на цер­ков Божую нашовшы. Кого забил, тот горло тратить". Это накащание показалось судьям недлостаточно строгим для дан­ного случая, и они остановились на 18 артикуле того же раздела: "хто кого молчком потаемне ножем и якою иншою бронью на улице, в дому або в коморце забьет, таковый срокгою карностю, четвертованьем з света мает быти зглажен". К такой именно ка­зни судьи и приговорили Петренка и Винника.

Но в это время отец Вениамин заявил домогательство, чтобы осужденные еще раз были даны "на квестию": он не знал навер­ное, "чы много тых всих грошей було в скрыни у трапези", и хо­тел, чтобы это было ему выяснено. Преступники были отведены в тюрьму и там снова подвергнуты "спытце" при помощи "сро- дзе роспаленого" железа, в присутствии отца Вениамина, кото­рый, п принятому обычаю, обящан был лично задавать питае­мым вопросы. Ответы получились прежние: "не бильш, тилько талярив сто (иначе 300 золотых) було, тых грошей, которымы в ривный дил на Кильчени подилылысьмо. На той вже свит иде- мо, остатнюю повидаем правду".

"По спытце оной (заключает протокол) тие кгвалтовники и за- бойци от мистровых рук четвертованям з сего света пойшли". Протокол не упоминает о месте совершения казни, но она обычно происходила на площади базарной, в присутствии толпы народа.

Отобранния от преступриков деньги и вещи были отданы отцу Вениамину, "яко стороне акторской", с тем, чтобы он то и другое "месцу святому, до монастыра Самарского вернул". При отдаче денег вышел немалый конфуз: преступники и доброво­льно, и на пытке твердили, что у них было отобрано сто таля- ров, или триста золотых, а в наличности их оказалось всего двести золотых и то еще "без пяти копь". Судьи обьясняли этот недотечь тем, "що тыи гроши через розние руки ишли", при том же о. Вениамин и сам наверное не знал, "чи много их всех було, нем (пока) пану сотникови подано". Впрочем, заключил суд, это обстоятельство "на увазе панской (т. е. полковника) належати маеть" [9-17].

2. Прыбыши

Герои Самарской "трагедии" Петренко и Винник, как мы ви­дели, принадлежали к категории тех "неробочых" людей, или "гультяев", которым тягостень быль скромный повседневный труд пахаря или ремесленника; им все мерещилась легкая "до­быча", которая доставляла бы неизсякаемыя средства малоросс XVII ст. легко мог проучиться самым ходом политических со- бьітій на своей родине: не говоря уже о запорожцях, постоянно предпринимавших морскіе и сухопутные походы за добычей, стоит вспомнить безконечныя войны, долго не прекращавшіяся в Малороссіи, когда козак возвращался с похода, обремененный богатою добычею, и беззаботно пропивал талеры и дукаты и за безценок сбывал дорогую утварь, платье и оружіе, уверенный, что скоро предстоит новый поход, и он снова легко добудет это­го добра, сколько пожелает. Когда войны сделались реже, а по­ходы в чужія государства, как раньше в Молдавію и Польшу, и вовсе прекратились, пріобретенная долгими годами страсть к добычничеству или спорадически проявлялась в таких диких взрывах, как массовые "рабунки" богатых и значных в 1687 г., после низложенія Самойловича, или же принимали хроничес­кую форму "прыбышства", т. е. разбоев. Любители легкой наживы, "прыбыши" соединялись в небольшія шайки, укрыва­лись в лесах, при больших дорогах и речных переправах, и гра­били и убивали проезжих. Почему-то преимущественно жерт­вами их свирепства являлись "московскіе люди", торговцы и даже военные, приходившіе в Малороссію с своїми воєводами. "Прыбыши" имели своих пристанодержателей, укрывателей и сбытчиков награбленной добычи. Для отвода глаз они нередко накупали рыбы или дегтя и пускались в торговлю, в просольство или другіе промыслы, но главным, профессіональньїм их заняті- ем все-таки было воровство и разбой. Легко добывая деньги, они так же легкомысленно и растрачивали их: на базарах, на яр­марках водили за собою музыкантов, поили и угощали перваго встречного и с напускным равнодушіем не берегли ни мало сво­их кармазиновых жупанов и цветной обуви, чем нередко и вы­давали свое профессіональное занятіе. Казалось бы, что, при от- сутсвіи организованой полиции, при безусловной свободе занятій и передвиженія населенія, при отсутствіи даже намека на что-нибудь в роде паспортов, приписки к обществу и других мер современнаго полицейскаго контроля, трудно, даже невоз­можно было властям успешно бороться с этим ужасным злом - разбоем; но, просматривая декреты тогдашних малороссійских судов, мы поражаемся сравнительною малочисленностью дел о разбоях и на каждом шагу находим доказательства, что власть отлично справлялась с "прыбышами" и, как говорится, держала их в ежовых рукавицах. Без сомненія, этому отчасти должны были способствовать те жестокія меры наказанія, какія тогда применялись к разбойникам, попадавшим в руки правосуддія: их немилосердно вешали, а не то - отсекали по одной руке и но­ге или пятнали урезываныем носа, ушей, а при допросах жесто­кими пытками заставляли выдавать товарищей и соучастников. Но лучшей и наиболее действительной гарантіей против чрез- мернаго размноженія разбоев, как и других преступленій, слу­жил живой, деятельный неусыипный контороль самого общест­ва над каждым из из своих членов и та полная, завидная и для нашего времени солидарность между обществом и властью, ка­кая неизменно проявлялась, и по крайней мере в области право- судія, в деле открьітія и преследованія преступников. При мало­людности тогдашних даже городских поселеній, почти все односельцы знали лично друг друга, жизнь каждого протекала у всех на виду, и не было возможности укрыться дурному по­ступку. Пословица же: "моя хата с краю", очевидно, сложилась впоследствыи, при других общественных и администравных по­рядках; во всяком случае в то время, о котором мы говорим, она решительно не преминялась в жизини. Не только тот, кто непос­редственно терпел от данного преступленія, но и всякій, кто о нем ведал или мог навести на его след, не стеснялся обращаться к содействію власти или даже возбуждать против винновнаго судебное преследованіе. Простота и патріархальность тогдаш­ней юстиціи, отсутствіе тонких, недоступных простому разуме- нію юридических формальностей, благопріятствовали этому в полной мере. Никто не опасался столь страшной впоследствіи судебной волокиты, ибо таковой вовсе еще не было. В судебных актах того времени можно указать сотни дел по разным уголов­ным проступкам, возбужденных совершенно посторонними, нимало от них не потерпевшими лицами. Мало того, благодоря гласности и публичности тогдашняго суда, при самом разборе даннаго дела из среды присутствующей в суде публики то и де­ло выступали частныя лица и без всякаго стесненія уличали по­дсудимых, если те показывали неправду, и нередко при этом сообщали суду очень важныя сведенія по данному делу. Вот чем была сильна и страшна для преступников тогдашняя юстиція в Малороссіи; вот почему ея малочисленная администрація, даже не имевшая в своем составе спеціального полицейских органов, с успехом обуздывала и во время накрывала любителей легкой "добычи"! Поэтому и самые разбои в то время были довольно мелки и не так уж часты. Такія крупныя фигуры на этом попри­ще, как знаменитый Гаркуша, формировались в другое время, при других условіях.

Нижеследующій пересказ одного судебного процесса "о роз­ных прыбышах" должен послужить живою иллюстраціею к сказанному.

В августе 1688 года некто Прокоп Столчанин, житель полта- вскій, бывши в Решетиловке, обратил вниманіе местной стар­шины на одного франтоватого гуляку, который "марне копійка- мы и ыншымы гришмы шафует и подечас в сапьяновых чоботих в грязи ходыт", и предложил задержать этого молодца "на вы­вод, що бы вине миве буты?" Задержанный оказался Процыком Стадниченком, небезизвестным сотенной старшине, так как он одно время проживал даже в Решетиловке, занимаясь шинкарс­твом, потом неизвестно куда исчез, оставив по себе довольно темную память, как человек "непевный". На вопрос, чем он теперь промышляет и откуда добыл те значительныя деньги, которыми так "марне шафует", Процык не дал удовлетворите- льнаго обясненія, и потому сотник решил отправить его, как подозрительнаго человека, в Полтаву, где в то время происхо­дил большой розыск о пойманных в разных местах "прыбышах", авось и Процык окажется из этой же компаніи. Там действитено нашлись между арештантами его давніе знакомцы, признавшіе в Процыке свого старого компаньйона: но сам он упорно отрицал это и ни в чем не хотел сознаваться.

Настал день разбора этого дела в полковом суде. В числе других подсудимых, призван был к допросу Процык; он и на суде продолжал отрицать свою виновность не только в разбое, но и в каком ни было преступлении. Но в это время из публики выступал "значный товарыш" пан Тимош Гаевскій и сказал:

- Панове! Я зараз пизнав того неробочого, прыбыша Процы- ка. Хиба ж я - продолжал он, уже обращаясь к подсудимому - не видаю досконале о твоих нецнотах? Як був я высланым (командированным) од бувшого полковныка Семеновыча в Но- вим-Санджарови, а ты самочварт с прыбышамы в купця Крас- нокуцкого орихы з воза выкралысте и орихы тыи волоскіи ми­хом носілісте в Старій Санджарив, продаючи чумакови, и того чумака, як злодія, за тыи орихы карано, и шкуру возовую пори- залысте, явный злодію. Я ж тебе хотив за те караты, а ты проси­вся и подыймовався добрым буты, и за упрошеням твоїм дав я тоби кобеняк, убраня и шапку. И ты, не цното, зрадыв мене: по- бравшы мою одежу, знову в тим же есы прыбыстви. Де ж ты, не цното, грошей тилько мив набрати? Ты явный злодій!

Процык ничего не ответил на эту обвинительную реч пана Гаевскаго.

А тут поднялся полтавській мещанин Марко Тесля, "зацная персона", и так "повидав":

- Панове! Того запамяталого ризуна людського, прыбыша Процыка Стадныченка новосанджаривского з грихом вам его жывыты (оставлять в живых) для велыкых шкод, яки вин пло- дыть, но ризных мисцях, по риках, в лисах людей мордуючы. От и прошлого року, пид час походу війскового в сторожив, в пасици чернецькій, мнозство вин с прыбышамы людей руськых пориза- лы, тилько копійкьі и оружя доброе одбыраючы. А в манастыру часто бувают зимою, бо з Паськом шынкарем товарыство міють. А як Процык з вязеня полтавского втик, много вин в ровнях (в степях), в риках людей невынных помучылы в Кыкоть и Чут и теперь х прыбышамы самочварт в станци Билыцькш зостають, а сей Процык, товарыш Кыктив и чутив, для славы будто в торго­влю кынувся, шафуючы скарбом людскым, которого скарбу пры- быством, людей невынных рижучы, добулы. Увесь Подол наш, пид монастырем, досконале о тим свидом. Той же Процык уже тры разы в мистра (палача) в руках бував, а все з вязеня втикает. Билшых злостей Процыковых не можна выповисты. Тое вам ис- тотне повидаю. Знает же Процыка и брать Паськив ридный Са- мойло (один из подсудимых), бо воны з тым Самойлом из вязеня полтавского втеклы, а напотим чоловика заризавшы, кони и возы побралы. Я ж сам и піймав сего Процыка, злодія, з конем и з во­зом и з хомутом и дав в двирь его мылосты панови полковныкови в Полтави. А посли того знову воны в ричках, по розных мисцях, людей розбываючы, шкоды строилы.

Далее "обзивався" Левко Хлибенко, козак полтавській, и об­ращаясь к Процыку, так "мовил":

- Азаж (разве) ты, злодію, с прыбышамы не прыходыв пид мою комнату, хтячы кимнатное окно открутыты? А мене сторож дворовый остериг, так я выбиг на мій двир, аж ты и твое това- рыство, втикаючи через перелаз, одбиглы сокирку, которая и тепер при мени зостает, а тебе, злодію, піймав я в тини мисячній пид кимнатою, и ты з рук моих втик. Оповищав я твою злость сусідом и приятелем моим Иваном Красноперычом.

Наконец отозвалась некая Палажка Кунтушивна и "доброво- лне сама на себе тое вызнала":

- А що ж, панове, як шынковала я в пана Якова Перехрысты, добре ся знала с прыбышами, а з сым Процыком прыбышом и дытыну соби прыплодыла, которое дитя и вмерло.

Имея против себя целый сонм сведелей и уличителей, поко­лебался в своем упорстве Процыка "неробочый" и так "доброво- лне сам на себе вызнал":

- А що ж, панове, рик тому будет о святій Покрови, як я на ярмарку в Нижіни вкрав в купця московського шисть сот золо­тых и тыи гроши марне пошафовав, пустывшистя до чумацтва, хтив горилкою шынковаты, и дом купыв був соби у Решетылов- ци; а що ся грошенят зостало, позычыв Савци Лытвынови Орля- нскому копіек десять золотых, чехив сим коп, ножны на сафая- ни пид сребром и з ланцушком срибным дав Савци до спряту; але Савка о моих злостях не видает. До того купыва я дегтю пи- вторы бочкы и рыбы вялои пив-пяты головы, и еще в Савкы тры михы борошна пшенычного и жытного михив два. Остатнюю вам правду повидаю, хоч уже и на той свит пійду.

Перешли к другим обвиняемім. Стали допрашивать Самойла, приятеля Процыка. Против него выступил обвинителем брат его Пасько, говоря так:

- Панове! Маю певныи видомосты, що Самойло, рожоный браи мій, с прыбышамы туляючыся по розных мисцях, чыгает (подстерегает) прыправыты мене о смерть и всю домивку мою росшарпаты. Оповищав я тое непоеднокротное паном Иваном Красноперычом, що на мое здоровя рожоный брат мій непрія- тельско наступует. В день и в ночи завжди зостаю в осторож­ность!. А в тим мене остеріг Борыс, такый же прыбыш, това­риш Самойлив.

Самойло отрицал это, н опротив него "обозвался" один из подсудимых, тот самый Борис, на котораго ссылался Пасько:

- Чого ся, Самойло, таиш? А же ты вправди тую злость хтив над братом твоїм пополноты! Я твій товарыш, и с тобою вкра- лысьмо коней трое на броду Буцкого, на Коломаку, и с того броду прывелысьмо тыи кони на Рудное тры нас".

Следущіе три "злочынци", Нычыпор Мырошныков, Яков Шаба- тура и Павло "прыбыш" "самы злость свою доброволне выз- налы". Нычыпор за всех держал реч:

- А що ж, панове, був и я товарыству, як матку Матвіеву му­чено, допытуючыся сукна и грошей; я до тои злосты и прычын- цею був. А направляла нас на тое Каська шынкарка: "тепер, мо- выт, батька Матвіевого нема, пишов до Кіива, а сам Матвій у війську, - там тепер добудетеся", и на еи повисть тую злость справілісьмо. Вправди, ничого-сьмо в неи не пропылы.

По справке оказалось, что двое из этой компаніи побывали уже в "руках мистровых". У одного недоставало уха. Его спро­сили: где он уха "позбувся"? Он откровенно ответил:

- Я вуха ливого позбув за московскіи кони.

Судьи признали, что виновность "тых явных зброднев, роз- бойников и прыбышев" вполне доказана "и болших доводов не потребует", и "по раде товарыской вглянувши у право", поста­новили декрет: "не допускаючы злым на свити жыты и запоби- гаючы тому, абы ся тая злость в городи и по селах на діяла", применить к подсудимым артикул Магдебургскаго права, гла- сящій: "по квестіи злодій маеть быти обвешон".

Корда осужденных подвергли пытке (через троекратное при- ложеніе "сродзе роспаленого" железа), они стали відавать своих пристодержателей и укрывателей добычи. Процык "волал: у от­ця мого есть дви бляси срибра и глек грошей, подилылысьмося з ным; в Кобеляци, в Мыколая Мирного жупан фалендышовый и бочка борошна; з Афанасіем чернецем в Коломаку зховалысьмо пид коморным помостом, по правим Яська Бабеченка шабля пид ящуром. Хоч и на ой свит в пійду, останю вам правду повидаю".

Некоторые из осужденных под пыткоъ старались очистить тех, кого они напрасно раньше оговаривали: "Дмытро Кузубен- ко ("волали" они) зацный чоловик: вин того злого дила ничого не видает, дармо на него безчестя наволоклы булы, а тепер его не хочем дармо каляты".

Когда, после пытки, осужденных стали вести уже на висели­цу, суд двум из них уменьшил кару: вместо шибеницы, велел "тым разбойныком каждому по одной руце и по одной нозе втя- ты (отсечь), абы ся тая злость не множыла".

Сомнительно, что они были особенно рады такой милости.

Из этого пересказа можно убедиться, как мелки и незначите­льны были разбои в то время. Какой-нибудь Процык Стадниче- нко, в сущности, является едва-ли не самою крупною фигурою в ряду тогдашних "прыбышев". Но вот перед нами судебный декркт о пяти "прыбышах", приговоренных в 1700 г. к четверта- ванію. Судя по крайней строгости кары, можно бы думать, что ей подверглись какіе-нибудь страшное кровошйцы; а между тем их преступленія состояли вот в чем. Трое из них забрались на пасеку, на Коломаке, и стали мучить раскаленнім заступом ста­рика-пасечника, допытываясь денегь. Пасечник немедленно ука­зал им все, что омел ценнаго, и разбойники взяли у него 70 зо­лотых, две "ручницы", несколько кругов воску, сермягу и ушли, оставив его в живых. В другой раз они же забрались ночью в хутор полтавскаго козака Стецька Сергіенка, о котором "чува­лы, що у него грошей много". Его также подвергли пытке, но сколько ни "пеклы", он твердил одно: "мои гроши по людях: люде моимы гришмы орудуют". Так ничего и не добились, хотя замучили его на смерть, а уходя, взяли воловью шкуру и пореза­ли себя на "постолы". Суд нашел это преступленіе неслыханным и так мотивировал свой суровый приговор: "Поневаж воны, не памятаючы на Господа Бога, на право посполитое и на карность срокгую, и не маючы литосты (жалости) над чоловиком невын- ным, без увагы оного мордовалы и до смерти спеклы, не мають ныни и самы у суду мылосердія миты", - и приговорил их к вы­сшей мере наказанія. Лиш одного из них суд помиловал в по­следнюю минуту и то снисходя "на плачливую прозьбу честнои госпожи игуменіи монастыра дивочого полтавского", почему-то принявшей в нем близкое участіе.

Преступленіе двух других прыбышов, приговоренных к тому же учасному наказанію, было совсем уже обыкновенным. Ехали они зачем-то в Чигрин-Дуброву и остановились ночевать в чу­жом пустом хуторе. На свою беду, туда же заехал для ночлега проезжій человек. Они его сонного застрелили из ружья, сняли с него жупан "тузинковый" (недорогого сукна), кожух, шаблю, взяли коня с седлом, немного денег, а тело убитаго, "за хорома- мы положывшы, очеретовымы двермы накрылы" [17-26].

4. " Злодійская складка"

В конце 1690 года в с. Мачохах, недалеко от Полтаві, у бед­ной вдовы пономарки Гапки Яцыхи, "злодіи" обокрали комору и забрали все ея достояніе. Виновных не удалось открыть, и дело грозило кануть в вечность; но вскорости после того в с. Супру- новке был пойман на краже чужих овец Клим овчар, у котораго при обыске оказалась плахта, похищенная в числе другого иму­щества у Гапки пономарки. Естественно, его заподозрили и в этой краже, но он упорно отрицал свое участіе в ней, хотя не скрывал, что ему ведомо, кто обокрал Гапку: по его словам, это было делом рук воровской компаніи, состоявшей из членов семи вдовы-козачки Марьи Педорчыхи: ея сына Харька, зятя Йоси­па Хведченка, и некоего Гаврыла овчара, незадовго перед тем повешеннаго за овцекрадство; у этого Гаврыла Клим и купил будто-бы пономарчину плахту. Там, в сельце Хведорках (близ Мачох), на пасете Марьи Педорчыхи, была "злодійская складка" и тайное убежище "прыбышив", которыми ея сын и зять вместе ходили на добычу.

По этому оговору позваны были в полковой суд Марья Педо- рчыха и ея сын Харько (зять не был разыскан) и подвергнуты допросу. Оба они отрицали оговор, а Клим так уличал их:

- Чого ся, Хведорчыха, таиш? Досконале о тим видаеш, що я тоби очне повидаю, що в пасиця вашій сын твій Харько, міючи складку злодійскую, передержовал прыбышив. Юж того не можеш ся втаиты!

На это Педорчыха "жаднои одповиди не дала, тилько таила- ся, що яко-бы о тим не видает". А неугомонный "Клим неробо­чій подруге и потретье Педорчыси очне мовыв:

- Хиба ж то неправда, Педорчыхо, що твій в твоих же добрах добыч злодійскую и самых прыбышив передержував, о чим есы добре видала, бо з твого дому й исты им ношено.

Но Педорчыха твердила одно:

- Не знаю о тим ничого, не видаю.

Тогда Клим принялся за ея сына.

- Запамяталый Харьку, чого ся таиш? Передержував ты в па- сици своій прыбышив и вси складкы злодійскіи, о чим и матка твоя видает. Хоч на той свит пиду, остатню нам правду повидаю.

Если бы Марья Педорчиха впрямь сознавала себя невинно оклеветанною, то она "зносячы з себе потвар", должна была бы положть на стол шостак - плату палачу - и потребовать, чтобы Клим, как явный "злодій", не заслуживающій никакого доверія, немедленно подвергнуть был пытке и дыбе повторил клеветни- ческія речи. Но Педорчиха этого не сделала. Тогда суд, по собс­твенной иниціативе, велел Клима "на квестію даты", желая допытаться, "як власне (как именно) тых покраденных ричей лыце - плахта ему до рук досталася". Позван был палач и начал связывать Климу руки, чтобы вести его на пытку. Тут Клим стал "волаты мовячы":

- Що хочете зо мною, панове, чините, а я вам одно повидаю, що Харько, Педорчышын сын, Йосып Хведеченко, зять Педор- чышын, и Гаврило вивчар, которого за Будыськи вивци обвише- но, - а мене тодди з вязеня пущено и горлом жаровано, - тіи до паламаркы выкрадаты комору ходылы. О тим я видаю добре, бо колы я, купуючы у Гаврыла тую плахту за висим шагив, пытав его, де вона есть добута, тоди мени Гаврыло вивчар казав: "вык- ралысьмо, прави, в Гапкы паламаркы комору тры нас: я, Харь- ко Педорчышын сын и Юсып Хведченко. Самую вам правду, па­нове, повидаю, хоч и на той свит пійду, бильше мя не питайте!

Судьи велели записать Климово "прызнатя", а его самого, "яко прылычного злодія", все-таки приказали "на пробу попро- вадыты", Педорчиха же и ея сын, как лица оговоренная Климом, должны были присутсвовать при его истязаніи, чтобы он и на пытке мог им "очне" (в глаза) повторить оговор или же отречься от него. Тут Марья Педорчыха, как видно, очень нервная жен­щина, не выдержала роли и взволновано заговорила:

- Не хочу я, панове, того, абы Клым був мучен: есть у мене чым покраденыи ричи с худобы нагородыты Гапци паламарци. Як перш просылам, щоб той злодій Клым не був на муку выдан­ный, так и тепер о тое прошу, и не хочу за ным туды иты, де вин буде мучен. А щосьмо з сыном проступылы, повынна я тое с худобы своеи одбуваты, и що в хутори нашому прыбышив пе- редержувалысьмо с краденымы ричамы - не таюся я: есть то самая правда, с которымы прыбышами сын мій Харько и Юсып, зять, хожовалы красты в людей ризных ричей".

После такого откровеннаго признанія суд не стал продовжать следствія и прямо приступил к составленію приговора. Судьи признали "явное проступство Марьи Педорчыхы, що вона, ви- домосты міючи о злодіях, у своїм хутори жыючых, не тилько щоб могла об оных урядови даты знаты, ал еще з дому еи, як прызнает Клым, йисты им ношено, и сына свого Харька од тои крадижи не завстягала" (удерживала). Поэтому Харько, обокра- вшій вместе с другими "комору" Гапки пономарки, согласно Статуту, "годен есть обвишен буты на шыбеныци", но суд, "на молодыи лита его респект міючи", даровал его "горлом и назна- ченям члонков", обв'язав однако его с матерью "за так значное проступство" уплатить "вину панскую и врятовую" и потерпев­шую от его воровства Гапку пономарку "слушне нагородити и во всем успокоїти". Клима же овчара, как "приличного злодія", суд велел "одризаням носа скаравшы, з миста посторонкамы (веревками) выбыты".

Месяц спустя в тот же полковой суд явилась Гапка Яцыха, пономарька, и заявила:

- Мила я, панове, значныи шкоды в выкраденю худобы моеи и вывидалася по самій слушносты, що Харько Педорченко тоею ж крадежею бавывся; за тое мя Марья Педорчыха перед людьмы зацнымы, там же, на сели Мачухах, угодыла и во всем перепро- сыла и поеднала, давшы мени готовых вашымы презентую.

А Марья Педорчиха к этому прибавила:

- Так есть, панове: угодыла я на всим Яцыху паламарку за проступство сына мого Харька, що мылостям вашым нехай ви- домо буде, иж бысьмо (чтобы мы) в сим заводи правним бильше не турбовалыся".

Суд велел прочесть "еднальный лист", составленный сторо­нами переел Мачошским атаманом, священниками и др. "зац- ными людьми". Там бьло оговорено между прочим, что Яцыха пономарька впредь "не буде турбоваты Марушкы Педорчыхы" и ея сына Харька, "а оная Педорчыха не буде жадных похвалок и посвару з Гапкою паламаркою чыныты", а если одна из сторон вздумает "завод сей правный взновляты, должна будет за то на уряд городовый полтавській заплатил "заруку" десять таляров.

Полковой суд, с своїй стороны, наказал сторонам строго соб­людать условія мировой, а их заявленія об "угоде" и, "лист ед­нальный" велел внести в актовую книгу. Но впоследствіи эта запись в книге была зачеркнута, в обясненіе чего писар сделал приписку: "Сия справа затерта есть по указу его мылосты пана Захарыя Шийкевича, зосланого от е. м. вельможного пана геть­мана у Полтаву для ферованя (решенія) розных справ на тот час прилучающихся". Очевидно, генеральный писар, посьілавшійся в полоковые суды для ревизий, признал мировую сделку Педор- чихи с Гапкой противозаконной. Сопровождалось ли это при- влеченіем Харька к уголовной ответственности за кражу - не знает. Известно только, что этот Харько, как и его младшій брат Семен, и впоследствии ловился на кражах, но корыстолюбивый полковник Иван Искра обыкновенно "даровал карностью", по­лучая всякій раз в "весную посесію", в виде "вины" или "за доб­ровольным пущеньем", то лесок, то грунтик, то иное угодье из числа их "отцевских добр" [30-34].

6. Обвиненіе священника в убійстве

Во вторник первой недели великого поста, 9 февраля 1692 года, пришле из Павлепок, что ныне предместье Полтавы, убитый горем бедняк, не имевшій даже фамильнаго шимени или про­звища - в акте он поименован: "Процык, Савышын сват" - и за­явил перед полковым судом такую "плачливую" жалобу:

- Панове! Мав я сина Семена, кравця (портного), которий мешкав в монастиру нашим полтавським, у кравечни (в портня- жей мастерской). Сими днями, на масниці в четверг, небожчик син мій, будучи на послушанії монастирськім, за отцем Каріо- ном, діяконом, в сели Петровци вибирали і заїхали в Семянівку. В селі тім, не знати, з якої причини, от отця Івана Терпила, свя­щеника Семяновського, в дому чернецькім, син мій забитий зо­став тиранско, од которого бою, коли привезено його в п'ятницю до дому мого, третього дня, в неділю, рано, і Господу Богу духа отдав. Учора його поховано".

Жалкий вид Процыка, необыкновенно скорбный тон его жа­лобы, а более всего необычайность преступления, так поразили судей, что они в тот же день отрядили в Семяновку, на место происшествия, двух бурмистров, "людей віри годних", Петра Юрьевича и Процыка Соляныка, чтобы они "подлуг самої слу­шності тому забойству вивели інквізицію і, що належить, поря­дне все казали записати". Следователи отправились сначала в Петровку, взяли с собой местного атамана и двух "зацних лю­дей", в качестве понятых, и хотели ехать с ними в Семяновку; но им сказали, что петровский асаулец Олхвирь (Елерий) Бей соп­ровождал покойного Семена Проценка при сборе "осина", лично присутствовал при нанесении ему священником побоев и может дать подобные показания об этом происшествии. Он был болен в то время, лежал в постели поэтому следователи с понятыми отправились к нему в дом и записали с его слов следующее:

- Панове! Прийшовши в Семяновку, небожчик Семен Про­ценко погнався, жартуючи, за Терпиловою дитиною, а вернув­шись, увійшов у корчму чернецькую, де отець Іван Терпило, священик семяновській, сидів. Зараз його без жодної причини ухопив отець Іван и став давити за горло, і давив його, небожчи- ка Семена, за годину добрую, потім палицею став бити и пали­цю всю ним поламав. А коли-сьмо почали Семена боронити з Тимошем Ложечником, в тім же разі він, отець Іван, і Ложечни­кові руку тією ж палицею перебив".

После этого следователи отправились в Семяновку и допро­сили сначала Тимоша Ложечника, который "тое ж признав, як і Олхвір, слово в слово". Затем была призвана шинкарака Евдо­кия Билка, в корчме у которой случилось "забойство". "По на- помнению їй (как и другим свидетелям) боязні Божої", Билка так "посвідчила":

- Мої ласкавії панове! Од власних рук Терпилових той Про­ценко з сего світа пішов: очима своїми бачила, що бив його отець Терпило Иван нещадно, без милості, і за горло в годину давив. Все ж тоє діялося, де я шинкую горілкою, в дому черне­цькім, де на той час був при тім побої і Тиміш Ложечник, і що ся там чинило од отця Терпила, все тоє по самій істинній правді перед милостями вашими висвідчаю".

Допросом этих трех свидетелей-очевидцев и ограничилось пе­рвое следствие. Самого отца Терпила к допросу не привлекали.

Когда бурмистры, окончив на них возложенное поручение, возвратились в Полтаву и в открытом заседании полкового суда доложили следственный протокол вместе с устным отчетом, их сообщения произвели большую сенсацию. Выходило так, что священник затеял в корчме драку с монастырским слугой и при­чинил ему смертельные побои. Такое позорное преступление было, очевидно, весьма исключительным, если не беспример­ным, в тогдашней уголовной хронике. Возникал вопрос: как же поступить теперь с "забойцей"? Не будь он посвященным ли­цом, его немедленно бы "дали до вязеня" и затем судили бы в полковом суде обыкновенным порядком. Но по литовским зако­нам, духовные лица по всем преступления подлежали исклю­чительно духовному суду, т. е. митрополичьему, или вообще епархиальному, светскому же уряду, именно гродскому суду, принадлежало лишь право принимать жалобы на духовных, со­вершивших уголовное преступление, и производить по ним рас­следование, - не предварительное дознание, которого литовско- русское судопроизводство почти не знало, а так называемую "скрутенію" (scrutinium), т. е. разбор и оценку доказательств, представляемых на судебном заседании самыми тяжущимися сторонами, с приминением всех примов состязательного про­цесса, после чего потерпевшей стороне выдаваема была фор­мально удостоверенная выпись из судебного протокола для представления в духовный суд, который при решении дела ру­ководился данными, добытыми и розьясненными с помощью "скрутений". Те же порядки остались в Малороссии, с заменою лишь суда гродского полковым судом; но в настоящем случае старый порядок был нарушен, и дело получило весьма оригина­льный ход и разрешение.

Когда полтавское городское духовенство, близко интересо­вавшееся делом своего собрата, ознакомилось с результатами "инквизиции", произведенной посланными на место бурмистра­ми, оно единодушно признало ее неполной, неверной и во всех отношениях негодной и "хотячи самої істини дойти", настой­чиво просило "уряд, аби виведена була" вторая "инквизицыя", в Полтаве, при совместном участии уряда светского и духовно­го, для чего должны быть вызваны не только те "свідки", кото­рые уже были допрошены бурмистрами, но и другие, "хто тілько був тому бою притомний" (очевидцем). Полковый уряд удовле­творил желание духовенства, и вторичная "инквизицыя" сос­тоялась 11 февраля, т. е. через два дня после первой. Такая быстрота была возможна потому, что Семяновка и Петровка находились в очень близком расстоянии от Полавы.

Не в ратуше, обычном месте судебных заседаний, а в "брате- рском дворе пречистском", как месте более приличном для чес­тных отцов, собрался уряд духовный и светский "для выведе­ния" вторичной инквизицыи. Председательствовал полтавский протопопь Лука Симеонович "при бытности честных отцов пре- звитеров патриархалных полтавских, з притомностю уряду го­родового": наказного полковника и полкового судьи, "и при многих "обчых" (сторонних) персонах". Ни войта, ни бурмист­ров, повидимому, не было в составе следственной комисии, если не разуметь их в числе "обчых персон". На аналое были поло­жены св. евангелие и крест для привода свидетелей к присяге, чего не делали первые инквизиторы.

Первым был допрошен Олыхвир Бей, асаулец петровский. Он был тяжело болен, и его с трудом привезли из Петровки, ри­скуя, что он мог помереть в дороге, но духовенство особенно настаивало на его бытности. Олыхвиру напомнили, чтобы он "пам'ятав на смерть и на суд Божий" и говорил правду, и велели приложиться к св. кресту и евангелию: в этом и состоял краткий обряд присяги, хотя в других случаях судебная присяга произ­водилась по форме, близкой к современной. Олыхвир Бей "ви­знав тими словами":

- Вибираючи ми осин з небожчиком Семеном, прийшли-сьмо на Семяновці в двір шинковий чернецький, де трапився і син отця Терпили, присланий з пляшкою по горілку. Купивши горі­лку, він пішов додому, а небожчик Семен, жартуючи, погнався за ним, а не вдаривши його ні разу, вернувся і пішов до школи, а потім прийшов до воза і поїхали-сьмо добирати осину. Потім другим разом прийшли в корчму черенцькую горілки пити. На скорім часі прийшов до тієї ж корчми черенцької отець Терпило став небожчикові мовити: "для чого ти гнався за моєю дити­ною?" і вхопивши Семена за груди, став давити пальцем у гор­ло, аж мусив їх розвести. Отець Іван Терпило сів на лави. Мало часу вгодивши, другим разом почав його бити палицею, а б'ючи, і кінець тієї палиці уломив. А по тім бою прийшов отець Терпи- ло додому і, осідлавши коня, мав їхати до начальника з скаргою на небожчика. А ми збитого небожчика, що не міг о своїй силі іти, взявши, винесли-сьмо з хати і в віз вложили. Тут над'їхав отець Терпило і, видячи небожчика барзо вбитого, над возом просив його о прощенії, і простилися з собою, а небожчик Про­ценко при прощенії тім, дав йому руку. І зараз поїхали-сьмо. Бу­ли при тім люди зацниї, меновите: Тиміш Ложечник, Іван Бай­рак, Іван Коробочка і шинкарка чернецька прозвиськом Білка.

Следователи "велели Бееви, яко хорому, систы, а другого свидка прызваты".

Призвали Евдокию, шинкарку. Поцеловав крест и евангелие, она "под сумненеем завязаным повидала" тоном, не столь уве­ренным, как перед бурмистром:

- Я, панове, не бачила того, як небожчик Семен за хлопцем отця Терпиловим гонився, тілько тоє мені школярі казали; а що побой стався в чернецькій хаті, де я шинкую, то вам по самій істині повідаю, душу мою Господу Богу ховаючи, що отець Те­рпило раз тілько всього того змерлого Семена затяв кулаком, і то вперед межи ними стався посвар за хлопця, за которим не- божчик гонився, хотячи з пляшкою отняти горілку. За тоє го­нения і лякання хлопця став отець Терпило небожчика лаяти, а він ще барзій його лаяв, так перед ударенням, як і по ударенню Терпиловім, зо що отець Терпило і другим разом хотів небож­чика палицею ударити, але замахнувши, по сволоку ударив. Ло­жечник теж Тиміш розважав їх; а так другий раз отець Терпило замахнувши на небожчика, нехотячи затяв по руці Тимоша і більш вже бійки не було. Що зась Олхвир, асаулець, мовить, щоб отець Терпило небожчика, взявши за груди, давив за горло, то не єсть правда: свідок тому Іван Коробочка, Тиміш Ложечник і Левко Куць, ктитор семяновскій, которий спільно з отцем Іва­ном в дому чернецькім сиділи. Могуть і тії милостям вашим по­свідчити, що такого бою отець Терпило не чинив над тим змер- лим Проценком, як то Олхвір повідає; і не виношено Семена з хати, але сам побіг, насміхаючися з отця Терпили і лаючи, і по­хвали чинячи, зо що мав отець Терпило з скаргою до начальника на того ж Проценка їхати за свою зневагу, але за упрошенням людей зацних, навіть і сього ж Олихвіра, отець Іван Семена, небожка, во всім простив і вже не їздив з скаргою до начальни­ка. З которим то Семеном, небожчиком, отець Іван, по прощенії і з тими ж людьми, які отця Івана за небожчика просили, увійш­ли знову в хату, і купив їм Олихвір за шаг горілки, мирової, і в хаті повторне прощення межи собою взяли. Поклонився той небожчик Проценко отцю Іванові і поцілував в руку.

Сказав это, Билка "обернулася до Олыхвира и рекла":

- А чи не так було?

Олыхвир равгодушно ответил:

- Правда. По прощенні були-сьмо в хаті, і купив я за шаг горілки.

Тут "урядові особи" заметили Белке:

- А чому ж ти так перед тим не свідчила, коли виводили ін­квізицію посланці наші? Тебе там записано так, що ти повида­ла, що од власних рук Терпилових зійшов з світа Семен, небо- жчик, і що давив небожчика отець Терпило за горло з годину і бив нещадно.

Билка немного смутилась, но тотчас ответила:

- Висланії з ратуша, который туда, на Семянівку, з'їздили, набарзій Олихвірової мови слухали і тоє писалти казали, що він повидав. А я і того часу самую істинную правду повидати перед ними хотіла, але мені не дали в річі моїй віри, повидаючи: "не­правду ти мовиш - Олихвір правду мовить", а напотім підписа­ли мене, якоби я і так посвідчала, як Олихвір, а то есть неправда.

Призвали третьего "свидка", Тимоша Ложечника, которий показал:

- Сидів і я, панове, в тому домі чернецькім з господином Терпилом і з Іваном Коробочкою і з Левком Куцем, ктиторем. Того ж часу прийшо Олихвір і за ним зараз небожчик Проценко Семен. Став мовити тому небожчикові Семенові отець Іванб "За що ти, прави, мого хлопця бив і гонився за ним?" і налаяв його за тоє, а Проценко также отцю Іванові налаяв прикро. Отець Іван вставши, ударив кулаком раз усього, а за горло не давив, як Олихвір повідає; не було того. Барзо ще й напотім межи собою сварилися, і лаяв Проценко отцю Івану, за що хотів його отець Іван палицею ударити, а я, щоб кровопролиття не було, уложив- ся (вмешался). Тоді він мене нехотячи в той час палицею ударив по пальцях. А щоб давив за горло отець Терпило небожчика Се­мена, то не єсть правда; і не виносив його Олихвір до воза: сам небожчик, ще й похвалки чинячи на отця Івана, з хати к возові пішов. Діялося тоє на масниці, у вівторок. І потім при нас же і попрощалися за поворотом з дому отця Терпиловим".

Далее выступил четвертый "свидок" Левко Куць, ктитор се- мяновский. Он так сказал:

- Я за своєю потребою мимо двір черенцький тоді йшов, а не умисне (нарочно) горілки пити, бо од запуст через увесь піст святий великий горілки ніколи не п'ю, аж до Воскресенія. Оба- чивши мене отець Іван тікном, просять до себе, а я оповідав: "Я вам не допомогу, бо горілки не п'ю". А отець Іван рек: "Та ходи таки, хоч так посидиш, о щось порадимось". А так я вступив до них. А в прудкім часі прийшов Олихвір Бей, підпилий, котогого отець Терпило запитав: "Чи то ви хлопця мого скуб і гонився за ним?". Отповідав Бей: "Я того не знаю". А в тім часі прийшов і Проценко Семен, небожчик, де став мовити отець Іван до нього:

"За що ти за моїм дитиною гонив?" а він одповідав "То що ж, що гонився?" а отець Терпило, тими словами уразившися, налаяв йому, а Проценко ще гірше за лайбою озвався. Повставши тоді, отець Іван пхнув його в груди раз всього кулаком, а коли він не перестав лаяти отця Терпила, отець Терпило хотів його палицею ударити, але по сволоку ударив, а другий раз замахнувши, уда­рив по руці Тимоша Ложечника, а пальці нітрохи не зламав. Тільки було всього тієї бійки. І вийшовши з подвір'я, Проценко лаяв отця Івана і там же прироминав і якісь подв'язки, а отець Іван пішов додому, хотячи за безчестя своє поїхати до начальника зі скаргою. А Проценко прийшов до хати, которому став я мовити: "Небоже, не гаразд чиниш, що священника зневажаєш; ліпше б, коли б ти йому укорився та попросив о прощенії". Він на мою раду схилившися, запитав: "А куди отець Терпило буде їхати? Отповідали йому: "Нікуди, тілько мимо свою корчму". І зараз небожчик став мене просити, щоб з ним і з другими спол сидя­чими перепросив отця Івана. На просьбу його вийшли-сьмо всі на вулицю, а ото отець Іван ведеться за конем осідланим, корого почали-сьмо всі просити, аби де бійка сталася, там було і про- щеніє. А так отець Іван, на просьбу небожчикову і нашу, прос­тився з небожчиком, і ввійшовши до хати, небожчик ще й руку поцілував Терпилову, а Бей і горілки купив".

Пятый свидетель Иван Коробочка показал то же, что и Левко Куць, почему его мовы и не записали, да и некогда было: "свя- щенниці спішилися на службу преждесвященную, а вже було мало не к вечеру". Так долго инквизицыя продолжалась.

Отметим одну существенную особенность настоящей "инк- визицыи": она производилась без всякого участвия и даже, кажеться, в отсутствии главных лиц во всяком процесе - обви­нителя и обвиняемого. Суд сам разыскивает свидетелей, допра­шивает их, устраивает им очные ставки, а те, кого ближе всех касалось дело и кто мог бы представить наиболее существенные улики и оправдания, указать нужных свидетелей, отметить оши­бки и намеренную ложь в их показаниях, - те даже не присутс­твуют при гласном расследовании их дела. Порядок судопрои­зводства, предписываемый Лит. Статутом, исключал самую возможность подобного следствия; статутовые суды производи­ли "скрутении" производили при личном участии сторон, кото­рые сами приводили свидетелей, представляя улики и оправда­ния, вступали между собой в состязание, а суду оставалось лиш, как в современном гражданском процесе, оценивать силу и до­стоинство представленных ему доказательств. Впрочем, и коза- цкие суды обычно не устраняли обвиняемого и обвинителя от участия в производстве следствия и не отказывались допраши­вать тех свидетелей, на которых стороны указывали или, чаще всего, сами же и приводили в суд. Бывало и так, что обвиняе­мый опорочивал предварительную инквизицыю, произведенною без его участия сотенным или сельским урядом, и требовал про­извести ее заново, и суд удовлетворял такие требования. В деле отца Терпила первая инквизицыя тоже была опорочена, но не обвиняемым, а посторонними лицами - полтавским городским духовенством, которое затем присвоило себе первенствующую роль при производстве вторичной инквизиции. Это стороннее вмешательство и в дальнейшем ходе процесса изменило его обычное течение.

Мы уже упом'янули, что право суда над священником, обви­няемым в уголовном проступке, по церковным канонам и по прежним польско-литовским узаконениям, принадлежало епар­хиальной власти; следовательно в данном случае следственное производство об о. Терпиле нужно было передать для решения киевскому митрополиту, епархия которого обнимала тогда всю нынешнюю Полтавщину. На самом же деле "справа" о. Иоанна Терпила рассматривается и получает окончательное решение на месте, в Полтаве, в соедененном заседании "суда духовного и светского". Суд светский - это полковой, но без обычного учас­тия в составе войта и бурмистров, а суд духовный - это игумен местного монастыря и все городские священники. Правду ска­зать, такой смешанный суд не предусмотрен ни церковными, ни прежними литовско-русскими законами и составляет исключи­тельное изобретение малорусской юстиции. Мало того, собра­ние городского духовенства, во главе с протопопом, могло счи­таться законным "духовным судом" лишь в том случае, если бы оно для рассмотрения известного дела получило специальное полномочие от митрополита, которому одному принадлежало право духовного суда в пределах своей епархии; но в данном случае, такое полномочие не было испрошено. В этом сказалась давняя традиция южнорусского духовенства узурпировать, при­надлежащее лишь епархиальной власте, право духовного суда. И в прежний польско-литовский период, в XVI-XVII вв., мы часто встречаем на Волыни и, вообще, в правобережной Мало­россии случаи, что протопопи, а нередко и простые приходские священники, самовольно совершают разводы, дают разрешение на недозволенные каноном браки, судят прелюбодеев и т. п., и архиереи безуспешно протестуют против подобной узурпации. То же самое совершалось и в гетьманщине до тех пор, пока но­вое, синодальное управление завело и в Малроссии общерусс­кие церковные порядки.

Как бы то ни было, 16 февраля, того же 1692 года, население Полтавы, с утра уже толпилось в "братерском" успенском дворе, чтобы послушать, как будут судить семяновского священника за убийство "кравця". За судейским столом на самом почетном месте сидел "привелебный в Богу его милость господин отец Лазар Бузкевич, игумен полтавского монастыря, и с ним его на­местник "всечестный старушек" отец Іеремія Свитайло; далее - "превелебный в Богу господин" отец Лука Симеонович, прото­поп полтавский, и "честные господинове отци презвитеры пол­тавские": святоуспенский Иоан Величковский, - по свидетель­ству летописца Самуила Величка, "муж благодати Божыя и мудрости полный", приветствовавший в 1687 г. Гетьмана Само­йловича, при его проезде в Крым через Полтаву, высокопарны­ми вершами "своей композитуры; спасский Иоан Свытайло, впоследствии имевший несчастие впутаться в злосчастную ис­торию Кочубевскаго доноса и за то вынесший жестокую пытку и затем сосланный в Соловки; никольский Иосиф Нищинский, сретенский Тихон Филипович. "З свицкого теж уряду" присуис- твовали: полковник Павел Семенович Герцык, судья наказной Иван Красноперыч, бывший полковник п. Леонтий Черняк, пи­сарь полковый, " и много иных зацных особ рыцерского и ми- ського уряду". Здесь же собраны были все свидетели, допро­шенные на предварительном следствии. Олыхвир Бей, "на смертельном лижку (постели) будучы, для тяжкои хворобы не мог сам прытомне статы до суду, прето (поэтому), жона его На­стя в особи его з тымы ж свидкамы стала". О присутствии в суде о. Терпыла и "акторской стороны" - Процыка, "Савышного сва­та", в протоколе не упоминается; кажется, они опять отсутство­вали, что являлось резким и непонятным нарушением порядков, принятых и в козацких судах.

Сначала была прочтена жалоба потерпевшего Процыка и протоколы первой и второй "инквизиций", после чего суд "на достовернейшее всего того испытание", велел еще "всим свид- кам, ставши, устне у голос поведати, що хто прызнавал". Пре­жде всех "пытано жону Олыхвирову Бееву, на месте можа еи, що бы мела поведати именем мужа своего?" Настя так сказала:

- Панове! Муж мій було хоч і подопьеть, а еднак хороше ди­виться; а тепер, по вибираню того осина, прибувши додому, захо- ри і чомусь гостро став дивитися, і коли приїздили посланії на інквізицію, він був хворий і, хворим будучи, не видаю, що там він їм повидав. Потім взято його, хорого, до Полтави на інквізицію, і там не видаю, що він повидав, тілько приїхавши, ще барзій гост­ро став дивитися і кошулю з себе скинув; що я постерігши, пиль- новала його, яко жона, в тій тяжкій хоробі і сусід просила, щоб мені в тім допомагали. А коли трохи прийшов к собі, питала я його: "Шо ти там свідчив а, чути, і присяг єси?" а він одповив: "Я не знаю нічого, що там говорив". Поти моєї повісті".

Затем велено остальным "свидкам" поочередно "мовыты", и все они "повидалы тое слово в слово, що у второй инквизиции записано". После этого им предложено еще раз поцеловать св. евангелие и крест и тогда велено "выступити" (отойти).

Суд "порадившись" между собою, обьявил, что четырем сви­детелям: Тимошу Ложечнику, Левку Куцю, Ивану Коробочке и Евдокие Билке он "дает зуполную виру, яко статечным свидкам, а Олыхвира Бея, яко под часть того бою бувшого подпылого и под час инквизиции не в зуполном уми зостававшого, а надто не единослова, яко ся показует з обох инквизицый (здесь указаны несогласия в его двукратных показаниях), не прыймует за свид- ка, поневаж в двох ричах солгав, юж такому и в иншых его сви- доцтвах довиряты не можем, звлаща, же (что) и жона его при­знает ему забытие ума". Кроме того, и первую инквизицыю "суд не приймует для многих в ней фальшиве попысаних речий: шы- нкарку напысано Настею, а вона Евдокия; Ложечника напысано Мыском, а имя ему Тымиш" и т. п. В виду того "тых первых ин­квизиторов, за неумиетность в вывоженю инквизиции, суд ны­нешний велит караты вязенем (арестом), а честного отца Иоанна Терпила, священыка семяновского, од тои напасти увольняет и сим декрктом наказует, абы Процык за тую нанесеную потварь (клевету) и безчестие отца Терпила во всем перепросыв. Варует (предупреждает) теж суд нынешний под виною (судебным штрафом) на архипастырскую милость (митрополита) ста таля- ров, абы нихто, так з духовных, яко и з свицкых не важывся ни­колы безчестя того задаваты честному отцу Иоанну Терпылу, яко невынно напасть претерпившому; а хто б смив тым ему прымовыты, таковый неотпустне вышреченую выну заплатить".

Так енергично вступились полтавские пресвитеры за своего собрата, - не только обелили его, но и заградили уста всякому, кто был иного мения относительно "напасти", якобы "невинно претерпенной" отцом Терпилом. Это горячее заступничество, конечно, делает честь их братсткой срлидарности, но не судейс­кому их безпристрастию. Ведь не с добра же умер скоропости­жно молодой Проценко после иерейских побоев. А что Процен­ко был избит, об этом не было спора и на суде; там шло лишь разногласие о большей или меньшей интенсивности побоев.

А несчастный Процык, Савышын сват, не только потерял сы­на, может быть, единственного кормильца, но должен быть еще "перепросить" о. Терпыла "за потварь и безчестие". Это совсем уже так, как рассказывается в юмористической песне:

Была жинка мужыка, Пишла позываты.

Присудылы мужыку

Ще й жинку прохаты.

[39-53].

7. Убийца, прикованый к гробу своей жертвы

Крепко печалилась старая Кузьмиха, полтавская мещанка, вдова, что ея сын Тымко вышел не честным ремесленником, ка­ким она надеялась его видеть, а "ледащом" и забулдыгой. Учил­ся он смолоду "гаптарству" (золотошейному мастерству) и мог быть хорошим "гаптарем", если бы поменьше волочился по ши­нкам да не связывался с шинкарками. Надеялась мать, что же- нитьбв исправит беспутного сына, но и молодая жена не смогла привязать к дому Тымка, и он снова принялся за старое: "День гаптуе - два гайнуе, часом в шинку заночуе". Хорошо, что хоть известно, в каком именно шинку надо было искать его - "на братерском пречистом дворе", где шинковала Гапка "чаривны- ця". Кузьмиха твердо была убеждена в том, что Гапка "бавылась чаровныцтвом", иначе - чем же другим могла она "прывабыты до себе" ея сына? Ни "вроды" у нея, ни "хысту", да и "прыстар- кувата" уже, а об ея "нецнотлывом житии" и говорить нечего. Кто протопоп отказывал шинкаракам в святом причастии. А случит­ся в городе "злодийство" - у кого тотчас же "трусят" (обыски­вают) краденое? У шинкарок. Разве и это Гапку мало "трусылы" и "у вязеню" держали? И эта "нецнота", эта "злыденна нетипаха" задумала было женить на себе Тымка! И едва не успела в своем замысле, да спасибу Вуцьке, другой шинкарке, вовремя пре­дупредила об опасности. Сколько тогда Кузьмиха пролила слез, умоляя и заклиная сына не позорить их честного рода этой женитьбой и взять за себя другую девушку, которую она сама же выбрала для него! К счастью, Тымко таки одумался, послушался матери и месяц-другой после женитьбы как-будто остепенился; но вот теперь снова пьет та гуляет и, кажется, опять "злигся" с тою же Гапкою. Ох, чует материнское сердце - не добром это кончиться!

Предчувствия старой Кузьмихи сбылись скорее, чем она ожидала.

Наступил праздник св. Николая (9 мая 1700 г.), день ярмарки в Полтаве. Тымко с утра шатался по ярмарке и привел с собой к Гапке какую-то "черныцю" из Будищскаго монастыря, отрекоме­ндовав ее своею родственницей. Потребовав угощений, он при­гласил за стол Гапку, но Гапка, охмелев, стала ревновать Тымка к "черныци" и довела его до такого бешенства, что он схватил рогач и попереворачивал в печи горшки "з травою". Гапка, изби­тая, ревла в пекарне, со злости катаясь по полу. Не обращая на нее внимания, Тымко забрался в "кимнату" (боковую комнату) и улегся спать; туда же поплелась за ним и пьяная черница, и через несколько минут из "кимнаты" доносился уже усиленный храп. Тогда Гапка подокралась на цыпочках, заперла на защепку "ким- натную" дверь и завязала щеколду снурком. В ея голове зародил­ся предательский умысел: дождавшись, когда в шинок сойдутся люди, открыть перед ними дверь в "кимнату" и потребовать, что­бы Тымку и черныце, как явным прелюбодеям были обрезаны полы и их самих отвели в ратушу. Так бы оно и сталось, может быть, но минуту спустя вернулась из церкви жившая в том же братском доме старуха Ганна Иваныха и, ничего не ведая, отвяза­ла дверь и вошла зачем-то в "кимнату". Гапка в ту минуту была в сенях. Спохватившись, что Иваныха, открыв дверь и разбудив спящих, расстроила ея планы, она сначала вбежала в "кимнату" и с бранью начала гнать оттуда Тымка, но затем сообразив, что не все еще потеряно, Гапка бысто заперла дверь и хотела звать лю­дей. Как ни пьян был Тымко, он разгадал, однако, предательский замысел Гапки и стал бешено ломится в дверь. Вырвавшись из западни, он так неистово принялся колотить Гапку, что она под его ударами испустила дух.

Сбежался народ. Тымка связали и, как "забойцу, зьиманого на гарячим учынку", отвели в ратушу, "до полкового уряду". Там его немедленно подвергли допросу. Тымко так обьяснял происшедшее убийство:

- Я, панове, в тім дворі пив, а вона, Гапка, без дання причини мене по щоках ударила, чого я, пьяним будучи, не стерпівши, вдарив еї тілько всего два рази, а Гапка, павши на землю, зараз і духа пострадала.

Суд на "достовирнийний довод тои справы" велел призвать свидетельницу убийства Ганну Иваныху, которая так показала:

- Прийшла я до тієї ж господи в двір братерський і не застала в хаті нікого, тілько самую Гапку, аж бачу - поставці на столи стоять порожнії і стіл политий. Спиталася я "чи то в тебе, Гапко, напитку не? Позбирай з столу поставци". І тоє їй сказавши, піш­ла з хати в другую і обачила, що горшки в печі з стравою пово­рочано, і пішовши знову в хату переднюю, нарікала я на Гапку за тоє, що шкода єсть, страву поворочано. Взявши з вікна желіз- не перехристя, хотіла понести його в кімнату, аж двері кімнати мотузком завьязані. Я їх одчинила, увійшла в кімнату і застала його, Тимка, з черницею ніякоюсь з Будиського монастиря, а вернувшись з кімнати, сказала: "Гапко, чого він, Тимко, туда увійшов?" А Гапка отказала: " Не знаю для чого і коли - не ба­чила", і почала його, Тимка, з кімнати гонити, а потім сама на­перед вибігши, защепнула двері защипкою, а Тимко почав две­рми трусити і велів одщипнути. Скоро ж вона одщепнула двері, а Тимко, вибігши, почав її, Гапку, бити, виговоруючи: "Сяка- такая нецното, чому ти на мене наволікаєш безчестя?" і так тиранско бив, що ажзаледво оную водою одлили. Вона ж, Гапка, прийшовши к собі, схопилася, знову кинулася до Тимка, а Тим- ко знову її затяв два рази, которая впавши на землю вмерла. И так од Тимкових рук небожка світа пострадала".

Хотя факт преступления был вполне ясен и не нуждался в рас­следовании, но суд почему-то нашел нужным отложить решение дела "до указу пана зверхнийшого", т. е. полковника, котораго в то время не было вгороде, а преступника велено в тотчас "пры тилу небожкы Гапкы прыкуваты, ним (пока) будет небожка по­гребена, а по погреби звычайным до секвестру его, Тымка даты" (т. е. так звать под арест).

Факт, о котором идет речь в этом документе, т. е. прикование убийцы к гробу жертвы, касается любопытного обычая, имев- шаго в то время общее распространение в левобережной Мало­россии, во сколько известно, не практиковавшегося на правом берегу Днепра. О нем нет упоминания ни в Литовском Статуте, ни в Магдебургском праве. По обьяснению професора М. Ф. Вла- димирскаго-Буданова, это - остаток древнего судебно-уголов­ного обычая, состоявшего в том, что убийцу, схваченного на месте или даже подозреваемого лишь в это преступлении, при­вязывали к ноге трупа и оставляли в таком положении до суда, до официального осмотра. Это имело значение или поличного (непререкаемой улики), или - пытки, которою вынуждалось собственное сознание; и нужно сказать, что такая форма пытки была одною из самых действительных, так как редкий убийца мог выдержать долго очень близкое соседство с жертвою. В такой форме этот архаический обычай существовал и в Вели­короссии еще в XVI ст.

В Малороссии XVII и XVIII вв. приковывание к гробу поте­ряло уже правовй характер и получило значение ненужного до­датка к тому наказанию, какое окончательно потом предстояло убийце. Правда, на Запорожье, если верить народным предани­ям, нередко случалось, что убийцу заживо хоронили вместе с жертвою. Хотя в гетьманщине эта жестокая казнь несомненно не практиковалась в XVII ст., но если только она когда-либо была в обычаях древнего народного суда, то в таком случае приковывание убийцы к гробу убитого может быть рассматри­ваемо как ея символ, или пережиток, имевший целью позор и устрашение. Правду сказать, и в этой смягченной форме данный обычай заключал в себе много излишней, утонченной жестокос­ти. Преступник оставался прикованным к гробу иногда в тече­нии нескольких суток и в таком виде обязательно сопровождал его в процессии, когда мертвеца несли в церковь и на кладбище. Легко представить, какие нравственные муки он должен был испытывать, слушая вопли и причитания родни убитого и служа обьектом негодования со стороны окружающаго народа. Но это­го мало. Обыкновенно покойника, накануне погребения, на ночь вносили в церковь, и несчастный убийца проводил мучительную ночь в запертом храме, наедине с жертвой; а чтобы он, метаясь в безумном ужасе не опрокинул гроба, его нередко связывали ве­ревками и клали на ночь под "марами" (носилками), на которых помещался гроб.

В такой форме этот ужасный обычай просуществовал в Мало­россии почти до конца XVIII ст. Еще в 1783 году в одной из церк­вей Черниговской епархии, после панихиды над убитым коза- чьим сыном Иосифом Беденом, была прикована к гробу коза- чья дочь девица Христина Водяникова, при чем местный свя­щенник не только не препятствовал этому, но сам приказывал бывшим в церкви людям вязать Христину веревками и свя- занную положить под гроб. Этот случай побудил генерал- губернатора графа Румянцева, циркулярным письмом к архие­реям малороссийских епархий, обратить их внимание на это "странное и человечество уражающее (оскорбляющее) произ- шествие" и просить о воспрещении столь жестокого и противо­законного обычая, что было исполнено.

Такую мучительную пытку должен был вынести и герой нашего рассказа Тымко Кузьменко и затем ожидать в тюрьме своей участи.

Ровно через неделю "маестрат миськый полтавский", "одо- бравши от зверхнийшого пана, властелина, од его милости пана полковника, указ цетоваты (решить) тую справу подлуг (по) на- лежитого права", велел снова "перед собою поставыты того му- жоубойцу Тымка не для выведення инквизиции, лечь (но) для ферования (произненсения) декрету и укончания справы". Тут явилась в суд и "акторская сторона", сестра убитой Гапки, и "домовлялася судового всказаня" над убийцей. Справившись с законами, суд приговорил Тымка к смертной казни; но в это ми­нуту получен был другой "указ" од полковника: "за усыловным кривавослезным маткы Тымковои и тещии жоны его прошени­ем, дароваты его горлом", обязав его "поеднаты духовенство за отправу погребу небожкы Гапки и сорокоусть за душу еи" и сверх того уплатить "кревным" ея предписанную в Литовс­ком Статуте "поголовщину". Так как покойная Гапка "жила лезно, без мужа, и не мила его, а шинком бавылася", то суд определил за голову ея низший размер платы, всего 50 золо­тых. Наконец, Тымко должен был уплатить "выну врядовую", т. е. известный денежный штраф в пользу людей.

А "вына панская", т. е. полковничий доход, неужели была прощена? О нет, полковник тоже в накладе не остался. Оказывае­тся, что не одни "кривавослезныя" мольбы несчастных женщин подвинули его на милосердие, а нечто иное, более существенное. Так как у старой Кузьмихи и у ея свахи не было ни грунтов, ни пасек, ни даже "паровиц" волов, то положительный торг за голову Тымка окончился выдачей полковнику формального обязательст­ва, по которому "оный Тымко, выдачы так великое но Бозе его милости пана полковника отцевское над собою милосердие, иж (что) не тилько на здоровью не пострадал, и на худобе ненарушо- ним зостал - во вечные и неуставаючие роды за жоною своею по­ручил себе в доживотную дому его панскому службу".

Честь изобретения такой, новой в Малороссии, кабалы все­цело принадлежало полтавскому полковнику Ивану Искре, тому самому, который сем лет спустя вместе с Кочубеем задумал бы­ло поставить ногу Мазепе. Прежние полковники продавали ми­лосердие за меньшую цену [53-59].

9. Жестокая жена

Убійство женою мужа скони почиталось однимъ изъ самыхъ тяжких преступленій и по степени уголовной ответсвенности приравнивалось к убійству родного отца или матери. Въ Литов- скомъ Статуте определена была особая, необыкновенно жесто­кая, спеціальная кара за три преступленія: отцеубійство, матере- убійство и убійство одного супруга другимъ. Первыя два преступленія, какъ совершенно провоестественныя, всегда были крайне редки; скажем даже больше: ни в уголовной практике гродскихъ и магистратскихъ судовъ, насколько она известна на- мъ из актовыхъ книгъ юго-западного края, ни в актах кохзац- кихъ судовъ мы не припоминаемъ ни одного случая таких преступленій. Но убійство между супругами лишь благодаря доктринерству старинной юриспунденціи могло быть включено въ одну категорію съ двумя первыми преступленіями; на деле же, по самой природе своей, оно далеко не такъ, как те, проти- воестественнно, а неразрывность брачного союза, безправное положеніе замужній женщины и другія несовершенства семей- наго быта можуть создавать на каждомъ шагу достаточные по­воды къ этому ужасному преступленію. Правду сказать, мало­русская женщина ХУІ-XVII вв. меньше чем всякая другая, имела поводовъ посягать на жизнь своего мужа: ея положеніе далеко не было безправнымъ; в случае неудачного брака трудно было добиться развода; наконецъ, благодаря известным свойст- вамъ малоросийскихъ нравов, женщина здесь всегда играла въ семне такую роль, что чаще мужу приходилось терпеть от нея, а не наоборотъ. Поэтому семейныя катастрофы были здесь явле- нимъ чрезвычайно редкимъ, почти исключительнымъ. Даже въ правобережной дворянской бреде (XVI-XVII вв.), сильно уже тронутой польскимъ культурны вл1ян1емъ и утратившей патріа­рхальную строгость и чистоту нравовъ, съ трудом можно указа­ти лиш несколько случаевъ мужеубійства, въ которых напрасно было бы искать вьіраженія какого-либо протеста противъ суп­ружеского гнета: преступницами обыкновенно оказовались лег­комысленный или развращенныя женщины, желавшія путемъ убійства избавиться отъ нелюбимыхъ мужей и владеть ихъ сос- тояшемъ. Въ уголовной хронике козацкихъ судовъ известенъ пока единственный случай подобного преступленія, именно тотъ, который мы намерены расказать; но и он, какъ видимо, если и даетъ поводъ говорить о семейномъ деспотизмъ, то жерт­вой такого деспотизма, во всехъ отношешяхъ, долженъ быть признанъ убитый мужъ, а отнюдь не убійца жена.

Дело происходило въ с. Мачохахъ, не далеко отъ Полтавы въ первыхъ числах сентября 1700 года.

Жилъ тамъ некій Дынысъ, беднякъ, не имевшій даже фамиль­ного прозвища. Пробурлаковаъ всю жизнь, захотел он под старо­сть обеспечить себе пристанище въ семне и женился или, какъ говорится "приставав въ прыймы" къ немолодой уже бездетной вдове Ульяне Бурковчихе, имевшей и хату, и грунтъ, и небольшое хазяйство. Дынысь оказался усерднымъ, трудолюбивымъ "госпо­дарем", и казалось, что престарелой чете до конца дней было обезпечено спокойное и безбедное существование. Одно лиш го­ре: Ульяна обладала однимъ изъ тех несносныхъ и для совмест­ной жизни совершенно невозможных характеровъ, о которыхъ метко говорить известное народное присловье: "се така баба, що ій чортъ на маховыхъ вылахъ чоботы подавав" Безъ меры злая и сварливая, Ульяна сразу же обратила мужа в батрака и въ безот­ветную жертву всегда присущаго желчнаго настроенія. Вдоба- вокъ, была у нея пріятельница Тетяна Яцыха такая же фурія, пьянствовавшая вместе съ нею и почему-то постоянно вооружа­вшая ее против Дыныса. Долго бывшш бурлака, "поносывъ" отъ жены "многіи биды досады и унычтожешя" наконецї мера его терпенія истощилась, и он принялъ решительное намереніе бе- жать от прелестей супружеской жизни и поступить въ "шпиталь" (богадельню), въ это последнеее убежище сирыхъ недужныхъ и безпр1ютныхъ. Но таких какъ он даром въ "шпиталь" не пускали а требовали "вступного" копу грошей. Какъ ни незначительна была эта сумма, но у беднаго "господаря", до изнеможенія работавшаго не на своемъ "господарстве" никогда ея не водилось, а жена не давала и требовала, чтобы он раньше окончил уборку хлеба и то­гда уже убирался "хоч пидъ тры чорты". Дынысъ добросовестно исполнил и это требованіе, свезъ хлебъ до последняго снопа въ токъ, сложилъ въ скирдъ и сталъ настойчиво просить жену отпус­тить его съ миром и дать ему копу грошей "для вкупленяся въ шпиталь" и новую свиту. Но Ульяне не было никакого разсчета лишиться дарованого работника, и она, грубо издеваясь надъ му­жем, прогнала его съ глазъ и ушла въ корчму къ пріятельнице. Вернулся несчастный бурлака на токъ, а тамъ стоять акуратно сложенные стожки - его "кривавая праця", плодъ неустанныхъ его трудовъ на чужую користь. Невыносимо горько сделалось на душе у Дыныса и он "въ великого жалю" не помня себя отъ гнева и огорченія, взялъ да и поджогъ эти саме стожки, а самъ натянулъ на плечи драную свиту, нахлобучилъ шапку, махнулъ рукой и ушей "свить за очи".

Когда надъ токомъ взвились клубы дыма, сбежались соседи и стали тушить пожаръ. Прьбежала и Дынысыха. Она сразу дога­далася, чьих рукъ это дело, и неистово кричала: "Ой дожените, ой привидите мени того клятого палія, того старого собаку". Ко­гда пожаръ былъ уже притушенъ, двое изъ соседей, особенно негодовавшыхъ на Дыныса за поджогъ, угрожавшій и ихъ уса- дьбамъ, сели на возъ и погнались за беглецом. Они догнали Ды- ныса далеко за селом, связали, привезли на место пожарища и первые стали бить палками. Прибежала затем Ульяна, схватила оглоблю и била связаного мужа до изнеможенія, потомъ позвала на помощъ пріятельницу Тетяну и велела ей бить вилами. Бед­ный Дынысъ не былъ въ состояніи выдержать такого дружнаго боя и испустилъ духъ.

Собрался судъ для решенія дела о такой неслыханной "зло­сти". Въ качестве истцовъ явились племінники убитого Кале- никъ и Пылыпъ Науменки, жители соседняго съ Мачохами се­ла Хведорокъ, а обвиняемыми были: Ульяна Дынысыха, какъ "принци палка забойства" и помагавшіе ей: Тетяна Дынысыха, Юско Литвинъ, ездившый въ погоню за Дынысомъ. Его спроси­ли: "зъ якыхъ миръ и съ кымъ ты Дыныса бывъ?" Онъ ответилъ:

- Правда, панове, пыймавшв егго и прывизши до его току, я немного бывъ оного зъ Павломъ Билыкомъ, тилко жъ вышныною, и вдаривши по килка разив, оставил оного, а самъ пишовъ до ата­мана оповистыты, що его, Дыныса, піймальї и привезли; и колы вже зъ атаманомъ прыйшли, засталы жону его Ульяну Дынысыху та Тетяну Яцыху, которіи ёго былы: Ульяна голоблею, а Яцыха выламы, и такъ одъ того бою мала и живъ будучи, якъ-бы годынъ въ дви чы въ тры умер, которого вже и розвязалы неживого".

Спросили Павла Билыка: "чы и ты тому бою прытомнымъ (участныкомъ) бувъ?"

- А що жъ, панове - ответилъ он - було тое, бо якъ прывизъ Юско зъ Педоромъ Дениса, пійманого, а я стеригъ вогню, щоб не розполонився, тоди Юско вельвъ мени дви вышныны выри- заты, и такъ я, выризавшы ёму одну, а соби другую, былы-сьмо его потимъ, зв'язаного. Юско жъ до атомана пишовъ, а я стеригъ оного. Тутъ прыйшла Дынысыха, а взявши зъ стрихы оглоблю, была его, Дыныса, тыранско. Потимъ прыйшла Тетяна Яцыха, и мало вже живого заставши, теж была выламв, допытуючися: "за що ты, мовить, злый сыне, на мене маешь за зле и говориш, будто ты через мене не маешъ мешкати зъ жоною своею?" И якъ вже прыйшовъ Юско въ атаманомъ, застали Дыныса тилко що живого, однакъ вже не говорив, который того жъ ча­су и Богу душу отдавъ.

Тетяну Яцыху спросили: "За що ты Дыныса была?" Она сказала:

- Правда, панове, що была ёго, бо винъ на мене бувалао все говоритъ, будто через мене зъ жоною своею мешканя не маетъ, и за тое его зъ килька разив палицею ударыла; бо жона его Уляна, прыйшовшы до мене, сказала мени: "прывезлы мовить, и того старого собаку, ворога нашого, который о тоби а о мени много чынывъ обговору и веславы. Будетъ мене памятаты: час- товала ёго голоблею добре; пойды и ты а свого жалю помстися надъ старымъ псом." Послухавша ії, пишла до току и была ёго палицею, тилко не одъ мене смерть ёго постигла.

Сама Денысыха Ульяна ограничилась короткимъ объяс- неніемь:

- За тое я ёго была, що винъ мое добро, пашню въ току за- палывъ. Тилко жъ того бою не я, панове, початком: Лытвынъ з Павломъ впочатку, скоро ёго прывезли, піймавши, былы въ дви палаци.

Спрошены были въ заключеніе и свидетели, очевидцы прои- шествія. Они показали:

- Юско впочатку зъ Павломъ Билыкомъ былы въ дви палаци, перестаючи, и колы просывъ Дынысъ пыты, Юско знову веливъ ёго наповаты палыцями, и насъ заставляв быты, але жъ мы ёго быты не хотилы; тоди Юско знову зъ нымъ же Павломъ, ёго, Ды- ныса, былы. Потимъ прыйшла, жона его, Дынысова, и взявши оглоблю, была ёго голоблею нещадно; а по ный Яцыха прыйшла а, взявши выла, оного жъ была. А Юско, выдячы, вже Дынысъ кончытся, пишовъ до атамана, и вже зъ отаманом прийшовши, живого Дыныса не засталы, але вмерлого вже розвязалы.

Судъ нашелъ, что дело впоєне вияснено "и жадного большъ доводу не потреба, поневажъ самы обжалованныи злость свою на себе вызпалы". Прежде всего судьи постановили, чтобы тело убитого, остававшееся, какъ всегда до производства судебнаго следствія не похороненнымъ, было предано земле "подлугъ звычаю", затемъ приступили къ составленію приговора относи­тельно Ульяны Дынысыхы, признаной виновной въ мужеубійст- ве и ея случайных помощниковъ. Справившись съ Литовскимъ Статутомъ, нашли въ 6 артык. 11-го разд. прямое предписаніе, что жена, умертвившая "доживотного пріятеля свого, не толко горлом маеъ быти карана, але и почтивостьи всю маетность тра­тить, а тоею карностью ганебною(позорною) маетъ быти карана: по рынку волочачи, клещами тело торгати, а потомъ въ мех ску- ряный (кожаный), всадивши до него пса, кура, ужа и кошку, за­шити и где найгдубей до воды втопыты; тымъ же теж обычаемъ и помощники мають быти караны". Следуетъ заметить, что этот слишкомъ сложный и вычурный родъ казни едва ли применялся и въ самой Литве, по крайній мере на Волыне известные намъ процессы о мужеубшствахъ оканчивались обыкновенною смер­тною казною отъ руки палача; темъ меньше этот род казни мог применятся въ левобережной Малороссіи. Не остановились на немъ и члены полтавскаго полкового суда: "А поневажъ (читаем далее въ декрете) въ насъ того обычаю не заховуть теды, запи- бигаючи мы такій злости, абы промежъ людьми, а звлаща межи малженствомъ, оная не множилася, якая на Ульяну Дынысыху показалася, що вона, не памятаючы на почтывость стану малже- нского и жадного никлы пошанованя мужеви своему не чынячы, овшемъ (а на противъ) завше его при старости уначыжала, зъ дому ёго гонила, а наостатокъ, якъ инквизиціи показалося, свы- ты еднои и копы грошей для вкупленяся въ шпиталь ёму не да­ла, и тымъ злость взгнитывшы, що винъ пашню свою запалывъ, о смерть ёго зъ помощникамы своми прыправыла, - маетъ вона подлугъ нынешнего декрету киньми по рынку волочена и кли- щами торгана, а наостатокъ маетъ смертельне четвернованемъ скарана буты сама одна, помощникы еи повынни головщину кревнымъ Дынысовымъ платыты и вину панскую и врятовую".

Постановляя этотъ суровый приговоръ судьи не могли не со­знавать, что въ данномъ преступленіи, въ сущности, не было преднамереннаго убійства, а было лиш причиненіе жестокихъ побоевъ въ состояніи запальчивости, вызваной опрометчивымъ поступком самого пострадавшего; вотъ почему остальные учас­ники преступленія підверглись легкой каре, какая положена была за неумышленное убійство, между трем как Ульяна Ды- нысыха, въ сущности не более ихъ виновная, была присуджена къ лютой казни, назначенной въ законъ предумышленное му- жеубійство. Но судьи въ этомъ случае невольно поддаться то­му тягосному и крайне невгодному для подсудимой впечатле- нію, какое было призведено раскрытой при следствіи картиной отношеній Дынысыхы къ ея покійному мужу, и въ своемъ при­говоре они явились какъ бы мстителями за все униженія и пору- ганія, какія терпелъ несчастный Дынысъ отъ злой жены [63-69].

10. Женоубійца

Совсем иначе отнесся тотъ же судъ къ аналогичному престу- пленію - убійству жены мужем.

В начале 1700 гю присланъ полтавксій полковой судъ "на декретъ житель г. Переволочной, Юхымъ Резникъ, обвиняе­мый въ том, что он, "запомнившы боязнь Божую и встыду людського, тиранско замордоваъ жону свою аж до смерты". На суде егос просили: "Що тому забойству за прычына була? Онъ такъ ответилъ:

- А що ж, панове, такъ то мене грихъ поткавъ вседушевный неприятель до того мене прывывъ. Воля ваша що хотиты зо мною чыныты, тилько якъ передъ Богомъ вамъ ся открываю, що вона, небижка, завжди пьянствомъ ся бавила, статковаты не хо- тила, и мене не слухала, и ганебне було вексуетъ, дитя зъ дому розгоныть, и такъ зъ неосторожносты своеи хотивъ еи покарати, а до смерты прыйшло".

В Литовскомъ Статуте за женоубійство определена была та же лютая казнь, что и за мужеубійство; если же въ преступленіи Юхыма Резника нельза было усмотреть умышленаго убійства, то и въ деле Ульяны Дынысыхы, какъ мы видели, тоже не было основанія приписать ей злой умыселъ, однако ее покарали по Статуту, какъ умышленную мужеубійцу. Но въ данномъ случае судьи, вопреки обычаю, даже не "взглянули у право" и безъ вся­кой ссылки на статьи закона постановили следующій приговоръ: "Судъ, выдячы тое, що за убыйство ёго (Резника) и инстикгато- ровъ (обинителей) жадныхъ немае и дитя на ёго не настоюють и зъ выны вымовляють, полицаючы (поручая) сіе забойство пра­ведному судови Божому, даруетъ его (Резника) душею и одпус- каетъ на покаянне, щобъ за еи, небожкы, душу духовного отца за сорокоустъ погодывъ и за свое прегришеніе старався до кон- чіні своеи покутоваты".

Здесь судъ вступилъ въ явное противоречіе съ законом: въ Лит. Статуту убійство между супругами отнесео именно къ чис­лу техъ немногихъ, особенно тяжких преступленій, которыя судъ былъ обязанъ по собственной иниціативе и своими средст­вами преследовать виновнаго, хотя бы дети или близкіе родст­венники не желали возбуждать дела или даже готовы были про­стить убійцу. Очевидно, что этоъ Резникъ былъ действительно несчастливымъ мужемъ, но заботливымъ отцомъ, и у судей изъ чувства человеколюбія не поднялась рука, чтобы обрушить на него громы правосудія и окончательно осиротить его несчаст- ныхъ детей. А в подобныхъ случаяхъ члены козацкихъ судов, как непрофессюнальные юристы, не стіснялись следовать иск­лючительно веленіямь своей совести, пренебрегая требованіями положительнаго закона [69-71].

11. Кровосмешеніе

и детоубійство

Полтавскій козакъ Данило Клитенко женатъ былъ на вдове, имевшей сына. Своихъ детей у него не было, и онъ выростилъ "пасерба" (пасынка), каъ родного, женилъ его и надеялся въ ста­рости иметь въ немъ опору и утешеніе. Но въ начале 1698 г. Этотъ "пасерб" неожыданно умеръ, скоро после того умерла и жена Данила, и остался онъ лишъ съ неродною невесткою- вдовою Параскою Жаданивною. Данило былъ далеко не ста- рымъ человекомъ, а его невестка совсемъ была молодою, и не диво, что, живя вдвоемъ в одномъ доме, впали они въ привели- кій грехъ, прижили дитя и, боясь позора и кары, погубили его. Можетъ бать, преступленіе это осталось нераскрытымъ, но вследъ за темъ сами преступники стали испытывать такое мучи­тельное душевное состояніе, что Данило отправился къ своему духовнику, полтавському протопопу о. Луке Симеоновичу, по­винился ему во всемъ и сталъ умолять наложить на него и на невестку самую тяжкую "покуту" (епитимію), но снять съ ихъ совести непосильную тяготу и вернуть имъ утраченный душев­ный покой. Старый протопопъ пришелъ въ ужасъ, выслушавъ Данилову исповедъ, и сказалъ: "Безъ меры великъ твой грехъ, человече, и неть вамъ юного способа для искупленія, какъ съ раскаяшемъ и покорностью воле Божей перенести ту кару, ка­кую наложить земное правосудіе", - и съ этими словами отпра- вилъ Данила въ полковый судъ.

Весть онеслыханном преступленіи Данила Клитненка и его невістки взволновало всю Полтаву, и много "значного козацтва" и "славетного" міщанства собралось въ ратушу, чтоб послушать как будуть судить великих грешниковъ. Съ видом глубокаго сокру- шенія Данило и Параска предстали предъ судомъ и не таясь и не оправдываясь "сами на себе тотъ ганебный учынок вызнали".

- Грихъ насъ, панове, спиткавъ, - винился Данило, - бо ще одъ святъ прошлыхъ воскресенскихъ знесшися я зъ Параскою, невисткою моею, мешкалы-сьмо по смерти жоны моеи въ ед- нимъ дому, и грихъ полнячы, прыжылысьмо дитя, дивчыну, и на морози держачи оное заморозылы и в хыжи у землю закопалы, уходячы публикы свитовои и карности. Любо жъ (хотя) я еи, Параску, одъ того и одводывъ, лечи (но) не мигъ еи въ тимъ погамоваты (удержат), бо вона мени сказала: "волымо вже за грихъ терпиты у Бога кару, нижъ встыдъ межъ людьмы маты"; и такъ по еи воли и я дався и билшъ одъ тои згубы не одводывъ и самъ на тое радывъ.

Параска ничего не сказала, потому что за горкимъ плачемъ не могла проговорить и слова.

Ни допроса свидетелей, которыхъ, впрочемъ, и не могло быть, ни извлеченія трупа погубленнаго ребенка, ни других ка- кихъ-либо следственныхъ меръ судъ не призналъ нужнымъ при­зводить: зачемъ все это, когда преступники сами во всемъ вини­лись? Оставалось произнести декреты

Суд, "познавши такый ганебный учынокъ Даныловъ и Па- ращынъ", призналъ, что они повинны въ двухъ тяжких пре- ступленіяхї: "прогнивалі Господа Бога" темъ, что, въ сродстви будучы, допустылыся такого спробного(гнусного) гриха, а що гирше - поневажъ еще и плоду набувши, оный згубылы"; и "вглянувшы въ право посполитое, (судьи) вынайшлы въ Статуте князства Литовского (розделъ 11, артык. 60) такое по- становленіе: кды бы (если бы) которая белая-голова, не живу­чи въ стане малженскомъ, але вшетечне ся и нерядне справу- ючи и такъ плоду набувши, а потомъ для встыду албо боязни караня тотъ плодъ сама черезъ кого иного стратыла и о смерть приправовала, таковые - яко тотъ, кто ся того чинити и плодъ такый губити подвязалъ, яко и тая, которая плодъ свой на страту дала, сами мають горломъ карани быти". Въ виду этого судъ постановилъ: "тому жъ декретови и тыи двое збытеч- ныкы и явногришныкы Даныло и Параска, невистка его, вос- талы подлеглымы".

Осужденныхъ отвели на место казни, и тамъ они, "подлугъ права, за свою такую ганебную вину, зосталы стяти", т. е. имъ отрубили головы [71-73].

12. Расторженіе брака,

какъ мера уголовнаго наказанія

Близка была отъ опасности впасть въ ту же "ганебную вину" душогубства и полтавская мещанка Настя Цымбалистая. Была она женщина далеко немоодая, имела мужа и почти взрослую дочь. Мужъ занимался прасолствомъ, ездилъ то за Днепръ, то въ Слободскую Украину и по целымъ годамъ не бывалъ дома; а легкомысленная жена, получая отъ него деньги на уплату дол- говъ, прогуливала ихъ "зъ мылосникомъ" (любовником) Грыго- ромъ "винникомъ" (вынокуромъ) да справляла ему дорогіе жупаны. Это был захожый мастеровой человекъ, служивий на одномъ из винокуренных заводовъ, какихъ в то время было мно­го в Полтаве, и судя по имени Григоръ = польск. Grzegorz) дол- женъ быть признань если не полякомъ, то выходцем изъ Бело- руссіи или правобережной Украины.

Что ни делалъ несчастный Мартынъ, чтобы от вадить этого Грыгора отъ своей жены, ничто не помагало; пока он дома, На­стя будто ведете себя "статечне", какъ подобаетъ "мужній жо- не", а чуть мужъ со двора, она принимается за старое. Так про­должалось до техъ поръ, пока осенію 1690 года Настя "неисподно набула плодъ" и, боясь мужа и "свитовои публикы" задумала отделаться от него путемъ преступлнія или стать его на попеченіе чиновника его дней какъ поется в песне:

Ой на тоби, козаче, дытыну, Бо, далебі, въ кропыву укину: Я не хочу дитя годувати, То не будуть люды мене знаты.

Къ чести Грыгора, следуетъ сказать, что он не ответилъ как герой той же песни:

Не моя прычына - не моя дытына:

Сама есы, дурна дивко, ты у всему вынна.

Опасаясь, какъ бы Мартыныха и впрямьне сгубила ребенка, он приіскал ему кормилицу, нанялъ для нея помщеніе вдали отъ со­седей в предместьи Полтавы, Павленкахъ. Но отъ любознатель- ныхъ кумушок не скроешся и подъ землею: оне не спускали глазъ съ Мартынихы съ первыхъ дней ея интереснаго положення и пре­красно знали, где находится ея ребенокъ и что с ним делается.

Но вотъ спустя три месяца кормилица была расчитана, а ребенок куда-то исчезъ. Соседки и кумушки пришли въ вол- неніе: куда Мартыныха девала ребенка? Ужъ не "згладыла" ли его со света? Поволновались день-другой и решили, что нужно оповестить урядъ. И вотъ въ февраль 1691 г. ближайшая сосед­ка Меланка Кованьковна, обиженная тем, что Мартыныха не пригласила ее "бабавать", отправилась въ полковый судъ за­явила следующее:

- Панове! Мартыныха Цымбалистая, боязны Божои забувшы и караня права посполытого, безъ бытноси мужа свого Марты­на, который у Сичи черезъ рокивъ два зостававъ, сплодыла дытя зъ Гыгоромъ вынныкомъ и породыла ёго сеи прошлои осени, передъ святымъ Дьімьітріемю Видаю я о тых нецнотлывых по- ступкахъ еи добре, бо тодди Настя, дочка Мартынышына, прыз- вала мене до матери своеи, ажъ дытыну уже уродыла Марты­ныха. Тамъ тодди стоявъ Яцько Лысый, вынныкъ, и баба тіеи дытыны, Хымка Семеныха. Яцько Лысый, вынныкъ, и Оле­на Хведорыха, взявшы тую дытыну, пишли до монастыра абы тамъ еи охрещено - для того, щобъ въ поголосци людській тое Мартынышыне проступство не могло чынытыся. И я зъ нымы туди жъ ходила. Охрещено тамъ тую дытыну руками отця Исвіхія, намисніка, и дано ій имя Настя. Зъ монастыра тоди, не несучы вже тіи дытыны до Мартыныхы въ домъ, але прынесе- но - еи до Сухыхыныхы старои въ хату. Тая жъ Олена Хведо- рыха, що булла кумою, нанялася тую дытыну годуваты на чверть року за пять злотыхъ. А теперъ не видаю, де тая дытына дилася. Поты моеи повисты".

Судъ велел эту "повисть" записать, а бывшую "мамку" и ку­му Олену Хведорыху "припровадити" на урядъ. Въ тотъ же день она была допрошена и показала такъ:

- Правда то есть, панове: хрыстила я тую дытыну манасты- ри изъ Яцькомъ вынныкомъ; тамъ тодди була и Мелашка Ко- ванькивна. По крещении зась, для пидпоры свого убозства, взяла я тую дытыну годоваты на чверть року за пять золотыхъ. Перше зоставала я з тіею дытною въ чотыры недили, и Сухы- нысы, що мя передержала зъ дытыною чотыри недили, дала Мартыныха два золотыхъ. А одъ Сухыныхы пишовны, проме­шкала я на Павленкахъ у Ивана Чыгыря висимъ ндиль. Бильшъ без нагороды годоваты я не хотила. Ажъ прыйхавъ туда, на Павленкы, Яцько Лысый, вынныкъ, кум Мартынышынъ, съ ко- торымъ я тую жъ дытыну хрыстыла у монастыри. Прыйихав- шы зъ якымсъ чоловикомъ, повидать Яцько, що се прыятель Мартынышынъ, въ Решетыливци жыветъ, и того чоловика жи- нка, взявши дытыну Мартынышыну одъ мене, повезли неви- даю куды. Поты моеи повести".

Судъ и эту "мову Оленыну" записать велелъ.

Затемъ былъ признанъ кум Мартыныхы, Яцько Лысый, вин- ныкъ, сослуживець большой приятель Грыгора, чемъ и объясня­ется его заботливое участіе въ судьбе ребенка и въ сохраненіи тайні его рожденія. Яцько спросили: "Черезъ якый способъ ды­тыну тую, взявшы зъ Оленою Хведорыхою, пишлы вы до мона- стыра хрестыты, а не до парохіяльного презвытера?

- Я, панове, не знаю, чія то дытына, - отвечалъ Яцько. Мене на улыци попрошено, Олена Хведорыха просыла, и пышлы- сьмо, тую дытыну перехрестылы въ монастыри.

- А що то за чоловикъ, що съ тобою прыйихавшы на Павленкы, до хаты Ивановои Чегырёвои, взялы зъ рукъ Оле- ны, кумы и мамки Мартынышынои, дытыну Мартынышыну? Спросили судьи.

- Не знаю, не знаю, - "одпирався" Яцько, - що то за чоло- викъ зъ жоною своею, на Павленкы прыйихавшы зо мною, взя- лы у Олены тую дытыну.

Въ виду столь явнго запирательства, судъ велелъ дать Яцька пидъ кіевое караня". У него тотчасъ развязася языкъ, и онъ сталъ молить:

- Не кажить мене, панове быты: вамъ скажу самую правду. Такъ було, якъ Мелашка Кованькивна и Олена Хведорыха по- вдають: не на улицы мене прошено тую дытыну Мвртынышыну хрестыты, але зъ господы еи, Мартыныхы, взявши, у хрещеня святое у манастыри увелы-сьомо; и того чоловика, що зъ своею жинкою и зо мною прыйихавшы наПаленкы, у Олены тую ды- тыну узялы, зовуть ёго Юхымъ, а господыню ёго Орышкою, жывут воны на сели Кгуджулахъ. Той Юхымъ Грыгорови тому, зъ которымъ Мартыныха сплодила дытыну, братъ удругыхъ (т. е дворюродный). Бо почувши Мартыныха, що мужъ еи скоро къ домови будете, просыла мене, абы я Грьігоровій невистци тую дытыну отдавъ; я на прозьбу еи чынывъ тое, отдавъ дытыну на село Кгуджулы до рукъ Орышкы, невістки Грыгоровои.

Въ это время "миськи слугы" привели въ судъ Настю Марты- ныху Цымбалистую. Судьи спросили Настю: "чи правда есь то­му, що ты, грихъ беззаконый пополнывшы, сплодила соби дитя зъ Грыгорм вынныкомъ?"

- Не знаю я того, панове, - отвечала крайне смущенная Настя. - Такъ то на мене люды говорять, але я не чуюся въ тимъ.

Тутъ судьи позвали Олену Хведорыху и велели ей уличать Настю. И "стала ій Олена, кума и мамка, все въ въ очи выгово- руваты, повидаючы: "Чого таишся, Насте? Сподыла-сь тое дитя зъ Грыгоромъ, вынныкомъ, которое теперъ, за прозьбою твоею, одъ мене взявши, на Кгуджулы от дано".

Настя, слушая это, горела отъ стыда "и зъ великого встыду мало вже що и одповидала". Её велено взять "до вязеня".

Наконецъ "зысканъ" былъ и Грыгоръ, вынокуръ. Онъ упорно "прився (отрицалъ) всихъ своихъ нецнотливыхъ поступкивъ". Его не стали улич ять, а просто велели дать "до вязеня".

На другой день была допрошена Химка Семеныха, "що тій порожоній Мартынышынш дытыни бабою була". Она показала:

- Зазвала мене, панове, Настя, Мартынышына дочка, въ хату, говорячы: "ходы тилько тіеи дытыны порожденя стало. Тоди мусыла-мъ очыстыты по звичаю нашому".

Въ этоть же день были "прыпроважени" изъ с. Гуджуловъ, что близь Полтавы, Юхымъ съ его женою Орышкою и съ ребен- комъ Насти Мартыныхи. Юхимъ "повелелъ" такъ:

- Я не видавъ, що то за дытына, бо Яцько Лысый говорывъ мени такъ: "сестра, прави, моя вмерла и дытына тая осталась; дав я бувъ еи годоваты мамци, такъ вона не схотила годоваты въ чужій хати". А я певне не видавъ, чія то дытына".

Этимъ закончено было судебное следствіе, решеніе же дела одложеного до возвращенія въ Полтаву "акторской стороны", тесть мужа преступной Насти, которая до того времени, вместе съ Грыгоромъ, должна была оставатися въ заключеніи.

Лишь через две недели после того вернулся домой - не на радость, конечно - Мартын Цымбалистый, и на другой же день судъ занялся окончаніемь дела о его жене. На суде Мартынъ такъ жаловался на Грыгора винокура:

- Панове! Сей зрайца Грыгоръ вже одъ давного часу мешканя мое псуетъ и не даетъ мени зъ жоною мешкати, худобы моеи зъ моеи Настею не мало політровальї (разграбили). Напоминавъ я незбожныка килькокротне, щобъ мени встыду на домивку не наволикавъ, але винъ, на твое дбаючи, до свхъ часъ з жоною мо­ею мешкаючи, дитя (якъ тепер я вывидавъ слушнымы доводамы) сплодылы, убогый дымъ мій прывели до нечесты. Я, убогый чоловикъ, через еи власне у велыкыхъ довгахъ ставъ: щ при­шлю зъ Сичи и зъ иншыхъ сторинъ люддямъ виддаты, то вона зъ мылосныкомъ своимъ, зъ сымъ Грыгоромъ, прогуляетъ, ще до того и жупаны ему справляла. Воля мылостей вашыхъ, тилько жъ одъ сёго часу не хочу еи миты за жону. Прошу зъ онои справедлывосты.

Судьи спросили Настю: "Чы зъ давныхъ вже часивъ зъ тымъ вынныкомъ Грыгоромъ мешкаешъ?"

- Я того ничого не знаю, - продолжала играть угнетенной невинности Настя, - и не моя то дытына, що годовала мамка.

Зато Грыгоръ престал запираться.

- Що жъ, панове, - винился он, - мешкав я много зъ Мар- тыныхою, пополнылы-сьмо беззаконый грихъ, въ которомъ гриху сплодылы-сьмо дитя, яке мылостямъ вашымъ показува­но. Правда, скоро воно уродилося, повидала мени Мартыныха "Де хочъ, прави, ёго подинь: хочъ убий, хочъ дай мамци годо- ваты". Тоди я, боячыся великого караня на себе, заказав ій, абі тои дітні не вбиваючі, мамци дала годоваты, и на тимъ сталося съ порады моеи".

После этого откровеннаго признанія Настя убедилася, что дальнейшимъ запирательствомъъ она лиш напрасно вредитъ себе, и "вырекла тое".

- Такъ есть, панове, грышыла я много зъ тымъ вынныкомъ и уродыла тое дитя. Не могу ся вже поступку, встыду одъ лю­дей, а надто гриха затаиты, тилько прошу мылостей вашыхъ надъ собою змылованя".

Судъ справился с "правомъ посполитымъ", и въ книге "Поря- докъ", на листе 131, нашолъ "декретъ" "Чужоложникъ на горле маетъ буты каранъ, а чужоложниця абы была у пренкгера (позо- рнаго стола) быта и одъ права малженского оддалена". Но тутъ за Гыгора стали ходатайствовать "люды зацныи" изъ числа при­сутствовавшей въ суде публики, можете быть хозяева техъ вы- нокуренъ, которые имъ были устроены. Судьи согласились смя­гчить ему кару и постановили такой приговоръ "Чужоложника Грыгора любо (хотя), за прозьбою людей зацныхъ, караньемъ на горли даровалы-сьмо, однакъ приказуемъ урядонне, абы винъ тилько в самымъ городи Полтави, але и въ селах полтавскихъ не мив свого житла. А Настю Мартыныху, чужоложныцю, не в пренкгера, тилько на рынку, преді народом посполитымъ, пуб- лице, кіямьі пробывшы добре, даемо на волю Мартыновы: колы не хоче, респектуючы на дитя, зъ нею спложеныи, прыняты онои Насти за жону, тоди якъ положено у "Порядку" на лысти напысаномъ, од права малженского и мы оддаляемъ. А колы въ наступаючіи часы винъ моглъ бы прыняты оную Настю за жону, то о тимъ впередъ въ суду духовного, потимъ намъ, врядови, повыненъ оповистытыся".

Въ этомъ декрете достойна вниманія весьма любопытная по­дробность. Въ случаяхъ, подобныхъ настоящему, корда один изъ супруговъ подвергался осужденію за чужеложство, Магде- бурское право безусловно предписывало расторженіе брака; между темъ козацькій судъ, руководясь темъ же параграфомъ Магдебурского права, постоновляетъ декретъ о расторженіи брака лиш условно, въ зависимости отъ желанія или нежеланія стороны невиновной. Это общая черта козацкой юстиціи - сво­бодное отношеніе къ букве закона и примененіе его лишь по­стольку, поскольку его предписанія не противоречели местнымъ юрдическимъ воззрешямъ и обычаямъ, отъ которыхъ действова­вшее право терпело на каждомъ шагу болем или менее значите­льные видоизмененія. Такъ и в данномъ декрете предписаніе Магдебургского права потерпело видоизмененіе потому, что оно противоречило основному положенію местнаго обычнаго права, по которому главнымъ факторомъ в деле расторженія брака признавалась даже юридическія и кононическія причины были безсильны сами по себе уничтожить брачный союзъ [73-80].

13. Супружеское право помилования осужденного

Если бы Мартын Цымбалистый захотел простить свою престу­пную жену, он не только имел право возстановить ея супружеския права, которых она лишилась по судебному декрету, но мог бы освободить её и от той кары, к какой она была приговорена.

Раз суд, подчиняясь воззрениям обычнаго права и опасаясь нарушить интересы и права невиновнаго супруга, нашёл возмо­жным отступить от положительнаго требования действующаго закона, то почему не итти и дальше в этом направлении? Если одна из мер наказания неверной жены - лишения её супружес­ких прав - становится в зависимость от согласия на то невинна- го мужа, то почему и другия меры наказания за то же преступ­ление не подчинит тому же условию? В те времена даже на убийство и другия уголовныя преступления смотрели прежде всего как на деяния, нарушающия частные интересы, и если, на­пример, убийца или вор примирялись с потерпевшими и полу­чали от них прощение, то суд, по большей части, освобождал их от всякаго наказания, взыскивая с них лишь свой судейский до­ход, или "вину". Почему же и на чужеложство и вообще невер­ность не смотреть с частно-уголовной точки зрения, как на пре­ступное деяние, более всего наносящее ущерб чести, интересам и вообще праву невиновнаго супруга? А если так, то как должен был поступить суд в таком случае, когда невиновный супруг за­являл в суд, что он прощает виновнаго, хотя бы преступление его было доказано и он уже подвергся осуждению?

Такой именно случай произошёл в полтавском полковом суде в мае 1688 года.

Судились некие Федор Панченко и Гапка Панасыха, из с. Шостаков, пойманные на чужеложстве. Они "доброволне обое злость свою на себе вызнавали" и так винились:

- А що ж, панове, то грих. Юж то миеть буты рик, як пьяных нас дьявол звив и пополнялы-сьмо вшетеченство, любо то в Федора жона есть, а в мене муж. Вольно нам, панове, з нами що хотиты чыныты: самую правду вам повидаемо.

В виду сознания подсудимых, следствие признано было из­лишним, и суд произнёс декрет: "Поневаж тии проступци обое зоставалы в стану малженским, поскромляючы таки роспусты и вшетеченство, наказуем декретом нашим, ведле "Порядку" в ча­сти 4-й, на лысти 131, абы чужоложнык Федор Панченко мечем був каран, а чужоложныця Гапка Панасыха у пронкга абы быта була и од права малженского оддалена".

Но тут произошло нечто неожиданное: из среды присутсво- вавшей в суде публики выступил Панас, муж осуждённой Гап- ки, "и не допускаючы жоны своеи под карность, прыняв соби жону за жону", а следуя его примеру, "тут же и Зинька, Федеро- ва жона, прынялася за мужа, пробачивши ёму той злый учынок вшетеченства". Что оставалос делать суду при этой умилите­льной сцене? Не вырывать же было осуждённых из объятий не­виновных супругов, любовью и всепрощением покрывших их проступки. И суд немедленно постановил другой декрет: "и мы, на жаданя их (невиновных супругов) изволывшы, карностю ганебною оных проступцив даруем, еднак вину панскую и вря- довую за проступство их мають платыты" [80-82].

14. Развод мужа с женой - воровкой

Если Магдебургское право карало замужнюю женщину, обличённую в прелюбодеянии, расторжение брачнаго ея союза с невиновны уже, то в это законоположении не трудно усмот­реть известное логическое соответствие между преступлением и наказанием, ибо чужеложство и по каноническим правилам признаётся достаточным основанием для законнаго развода. Но что сказали бы присяжные юристы, если бы кто-либо по­требовал развода единственно на том основании, что его жена опозорила себя совершением какого-нибудь уголовнаго и при том легко наказуемаго проступка, например кражей? Конечно, учёный юрист признал бы такое требование абсурдным, так как данный проступок не имеет никакого отношения к сфере супружеских обязанностей провинившагося лица. Но это тео­ретическое соображение могло казаться мало убедительным или даже вовсе непонятным судьям из народа, простецам, не­знакомыми ни с какии юридическими доктринами, а судив­шим преимущественно по внутреннему убеждению о справед­ливости, и в своих определениях более руководившимися правовыми воззрениями и понятиями своей среды, нежели по­ложительными велениями писаного закона; а таков именно и был характер и состав малороссийских судов 17 ст. Не входя в тонкости юридическаго анализа при решении вопроса, почему именно прелюбодеяние служит препятствием к продолжению брачного союза, козацкие юристы могли усматривать это пре­пятствие в том позоре, каким клеймилось прелюбодеяние в тогдашнем обществе, при чём позор этот пятнал не одних ви­новных, но и членов их семьи, их рода и даже ближайших их потоков. Понятно, что с опозоренною таким образом женою тяжело было продолжать брачный союз невиновному мужу. Но не меньшим позором карало тогдашнее общественное мне­ние и лиц, уличённых в краже; отсюда народное правосудие естественно могло прийти к выводу, то не одно чужеложство, но и воровство, а может быть и вообще всякое позорящее пре­ступление могло служить для невиновнаго супруга законным поводом требовать расторжения брака с лицом, опозорившим себя и семью совершением преступнаго деяния. Вероятно, этим лиш можно объяснить, почему в практике козацких удов были возможны дела и решения в роде следующаго.

В 1665 году в Бориспольском сотенном и вместе ратуш­ном суде разсмотрено было дело по обвинению местной обывательницы, жены козака Лукьяна Лихолапа, в краже "ку­рты" у некоей Носачихи. Обвиняемая хотя запиралась, но не могла оправдаться в преписываемом ей проступке, и суд го­тов уже был признать её виновной. Но потерпевшая Носачиха заявила суду, что она "не настаюет" на осуждение Лихола- пихи. Судьи, согласно обычаю, спросили мнение "мыра", т. е. присутствующих на суд козаков и мещан, но "мир вест едно- стайне крикнув:"

- Колы той на настоет, кому шкода, а нам що?

Суду после этого ничего не оставалось, как составить дек­рет, по которому Лихолапиху "даровано жадною карностю", т. е. она освобождена была от всякаго наказания. Тем не ме­нее судьи обратились к присутствувавшему здесь же ея мужу Лукьяну с вопросом: "Чы прыймеш еи соби за жону, як булы- сте вперед?"

Лукьян так "отповедил:"

- Пане вряде! Я не хочу еи мати соби за жону, коли вона с тых злых речий (обвинения) выводу соби не дасть (т. е. не оправдается); а ежели бы дала вывод, що вона не есть тому при- чынцею, можна б тому рич. А тепер еи цураюся и не хочу за жону мати, болше неславы не хочу на соби носыты; и диты мои при мни нехай зостають.

Судьи, "выслухавши мови Лукьяновои: "иж я цураюся еи", казали одне дило признати и писару записати", т. е. узакони­ли заявление Лукьяна о расторжении его брачнаго союза с женою-воровкою на выраженных им условиях. Сверх того Лукьян просил дать ему "писание, щоб он напотом не мил жа- днои домовки" (попрека) по поводу того, что его жена прокра­лась. Суд удовлетворил и эту просьбу и выдал ему письменное удостоверение такого содержания: "як до сего часу Лукьян Лихолап цнотливим был, и тепер цнота (честь) его ни в чом не нарушона, як зацным пред тым был, и тепер зацный. А хто б мил важитися ему на цноту (посягать на его доброе имя), на соби сам понесеть".

Этот декрет был скреплён подписями не только членов суда: войта, бурмистров и нарочито "зосланных на тую спра­ву от пана полковника" лиц, но и некоторым из присутство­вавших на суде "на той справи зацными и виры годными людьми" [82-84].

15. Двумужница

До сих пор мы видели, что козацкие суды, отчасти основыва­ясь на своеобразном понимании известнаго параграфа Магдебу- рскаго права, свободно расторгали браки по причинам, ничего общего не имеющим с каноническими предписаниями. Уже по одному этому можно судить, что принцип неразрывности брач- наго союза в убеждениях людей той эпохи далеко не имел того абсолютнаго характера, какой ему придаётся церковными кано­нами; оттого и тогдашния духовныя власти не протестовали против вторжения светского суда в такую область, которая во всех христианских обществах относилась всецело в духовной юрисдикции. Но жизнь народная шла дальше в том направ­лении, освящая обычаем ещё более резкия отклонения от цер­ковных правил. Вообще можно сказать, что в то время в Мало­россии, как и в других западно-русских областях, брачныя от­ношения все ещё регулировались не столько каноническими предписаниями, сколько народными обычаями и преданиями, унаследованными от предшествовавших эпох.

Известно, что ещё в 12 в. не было на Руси у простых людей церковнаго венчания; венчались только бояре и князья. Однако в те времена брак простых людей был браком не только в глазах государства, но и в глазах церкви. Многовековыя усилия церкви водворить исключительно церковную форму брака не могли быть безплодны: влияние христианскаго закона мало-по-малу проникало в глубь населения, начиная с верхних его слоёв; но ещё в 16 и 17 ст. в правобережной Малороссии и в Беларуссии существовала двойственность воззрений на условия правильна- го совершения брака: не только простой народ, но и высший класс, бояре и земяне, продолжает руководиться старинными воззрениями обычнаго права на брак, как на акт чисто граждан­ский, основанный на свободном договоре брачущихся сторон. А чтобы этот договор имел законную силу, необходимо было соблюдение известных форм, требовавшихся тогдашним зако­ном и обычаем. Закон требовал, чтобы договор заключён был открыто, при сведетелях, и оформлен законным документом, а обычай ещё с большею неотложностью требовал, чтобы выпо­лнен был стародавний обряд в форме "веселья", которое и до сего времени в быту простого народа не утратило важнаго зна­чения в деле заключения брака, а в те времена значило гораздо больше. Конечно, духовенство и тогда настаивало, чтобы брак был сверх того освещаем и церковным обрядом, и никто из бла­гочестивых намеренно не противился этому требованию; но факт в том, что брак почитался законным и без церковнаго освящения, лишь были бы выполнены формы обычнаго права.

Точно так же и разводы сплош и рядом совершались без уча­стия духовной власти; для этого требовалось лишь, чтобы суп­руги, в присутствии свидетелей, выдали друг другу так называ­емые тогда "роспустные листы" и затем лично заявили их перед судом - духовным или светским, после чего обе стороны могли вступить в брак с другими лицами. Несогласная жизнь супругов считалась достаточным поводом для расторжения брака по вза­имному соглашению; в тех же случаях, когда один из супругов обвинялся в прелюбодеянии и виновность его была доказана, суд (не только духовный, но и стветский) постановлял декрет о расторжении брака по требованию стороны невиновной.

Всё это может быть подтверждено многочисленными и не­опровержимыми свидетелствами в виде предбрачных контрак­тов, разводных листов и других документов, сохранившихся в актовых книгах юго-западного и северно-западного края от 15 по 17 ст. В левобережной Малороссии такия книги почти все погибли или, по крайней мере, до сих пор не разысканы; тем не менее имеются пока многочисленныя указания, что и здесь бра­чный союз регулировался теми же воззрениями обычнаго на- роднаго права и при его заключении и расторжении практико­вались те же порядки и формы, что и в правобережной Малороссии. Такия указания встречаются и в тех судебных ак­тах, которые послужили материалом для наших очерков. Вот наиболее определительное из них.

В 1683 году в Кишиньском сотенном суде возникло дело по жалобе местной козачки вдовы Ганы Петращихи на свою "пасе­рбицю" (падчерицу) Гальку "о заданью соби от неи непочтывых дил и нецнотлывого имени", т. е. о безчестьи.

Разследовавшем подтвердилось, что в какой-то "беседи", "при учтывых жонах, Галька мачуху свою тыми словами публи­ковала: "тебе, мовыть, отець мий в Зинькови у стовпа (позорнаго) взяв, ты-сь, мовыть, курва". По обычному порядку дело посту­пило для решения в полтавский полковой суд, который предло­жил жалобщице предварительно доставить от Зиньковскаго сотеннаго уряда свидетельство "о житю еи в Зинькови и о по­ступках еи ж билоголовских, колы оную небожчык Петрашко соби за малжонку брав". В назначенный срок обе стороны пред­стали перед судом, причем Ганна Петращиха вручила председа­телю суда, полковнику Павлу Герцыку следующий "лыст" от Зиньковскаго уряда:

"Мосци пане полковнику полтавский, велце нам мылостывий пане и добродию! В заводы (тяжбе) Петрарщыхи, Кишиньскои жытелкы, з еи пасербыцею Галкою, которая публикует еи, Пет- рарщыху, ниякымысь нестатечнымы ричамы, якобы вона овде (когда-то) в нас, в Зинькови, мила за проступок якийсь в стовпа сыдиты и якобы с того вязеня небожчык Петрашко оную взяв в стан малженский, так до вашмосци пана пышем, що Галка Пет- рашкивна мачуси своий Петращыси жадным (никаким) доводом слушным реченого сромотного заданя довесты не можеть, бо то не тилко нам, урядови, свидомо о еи Петращышыных статечных проступках, але и иншии старынныи люде, видаючи о еи из пе­ршим мужем статечном мешканю, такого еи екцессу не прыз- нають, яко ж и пан Мыкыта Безпалый, атаман наш городовый, старостою пид час их акту весильного будучи, мовыть, що тиеи публикы на Петрарщыху не було. О тим вашмости, добродиеви нашому, выпысавшы, остаем на завше покорныи слугы: Фо­ма Григориевыч, сотник Зиньковский, Мыкыта Безпалый, ата­ман городовый, Иван Матвиевыч, войт з майстратом".

Этим документом окончательно опровергались клеветничес- кия сплетни, выдуманныя Галькою относительно мачехи. Но для большаго посрамления строптивой и дерзкой "пасербицы", суд признал "за рич слушную" собрать такия же справки о ней самой, об ея "житю и билоголовских поступках". С таким запро­сом полковник обратился к полтавскому протопопу Луке Симе­оновичу, который не замедлил прислать следующий ответ:

"Мосципане полковныку, добродию мой! Совести, на испо­веди открываемой священникови, не достоит открывати; а що ся диет всим явного о чиих нецнотах, тое оповидати не возбран- но. Галка Петрашкивна, маючи живого мужа, з другим нецнот- ливым понялася и без благослевения моего и без видомости парахиялного своего священника взяла шлюб. Дармо ся добрую менует и нецноты свои приверненем славы покрыты усылует, выводячись з якыхсь обмовок. Правда то, що корову в неи от парахиялного презвитеря взято, протее и еще не вольна есть житии з сым мужем, але розлучению подлежит, кгды ж (так как) маючи живого мужа, в сим прелюбы творыть, а не по закону Божию живеть. А еще и не бравши з сим вторим мужем шлюбу, преобрила детище, за шо и я взялем корову. Неналежная рич, абы она з сим прелюбодеем жила: кончне их розлучити треба; тилко од того ся завше криет, до сего часу не трафилося еи зыськати. Твое милости твоей ознаймивши, зостаю милости твоей всих добр желатель и богомолец Лука Симеонович, протопоп полтавский".

Итак, мы узнаём, что Галька Петрашковна, не обращаясь к духовному суду, развелась с первым мужем и вступила в новый брак с другим лицом, при чём неизвестно, был ли этот брак вен­чанным, или дело обошлось одним "весильем". С точки зрения обычнаго права, Галька не совершила нарушения закона, а по­тому и сама она искренни считала себя "доброю", т. е. честною "мужнею жоною", и общество признавало законность ея второго брака. Будь иначе, ея открытое сожителство с мужем явилось бы не чем иным, как явным любодеянием; а в те времена в Мало­россии не только явные, но и тайные прелюбодеи подвергались немилосердному преследованию: всякий, кто хотел (а в охотни­ках не было недостатка), имел право подстеречь их "на злом учынку", подвергнуть позорному клеймлению (урезать полы и связанными представить на уряд), а суд всегда подвергал их тя­жким денежным штрафам и позорным наказаниям, а нередко приговаривал и к смертной казни. Но оказывается, что приходс­кие священники и протопопы, стоя на почве канонических предписаний, нередко заявляли свой протест против народных обычаев в области брачнаго права. Справедливость требует заметить, что такие протесты не всегда исходили из чистых побуждений, т. е. из пастырской заботливости о народной нравственности и исполнении церковных законов. Ещё в 16 ст. южнорусские архиереи многократно громили подвластных им протопопов и священников за узурпацию единственно принад- лежащаго епископу права совершать разводы, разрешать не­дозволенные канонами браки, судить прелюбодеев и других нарушителей церковных законов и т. п.; а эта узурпация обус- ловлилась не столько иерейским властолюбием, сколько корыс­тью: ведь тогдашний суд как светский, так и духовный, достав­лял судьям значительный доход в виде судебных пошлин и штрафовать, или "вин". Эта приманка могла сама по себе слу­жить поводом духовенству для вмешательства в область народ­ных обычаев, касающихся брачного права. Так было и в данном случае: за самовольный развод и вторичный брак приходский священник отбирает у Гальки корову; в то же время полтавский протопоп привлекает Гальку к своему суду за то, что она немно­го поторопилась стать матерью, и в качестве судебной "вины" тоже берёт у нея корову. Простодушная Галька и ея муж навер­ное полагают, что двумя коровами они в достаточной мере раск­витались за неумышленное нарушение неведомых им канонов, и надеются, что теперь уже оставят их в покое, - не тут то было: протопоп попрежнему считает Гальку двумужницей и требует, чтобы она насильственно была разлучена от совместной жизни с "прелюбодеем", т. е. вторым мужем.

Впрочем, полковый суд не выразил, что он придает какое-либо значеніе этому требованію. Протопопское письмо ему пожадо- билось только лиш для посрамленія дерзкой падчерицы, которая, сама имея не сов сем безупречное прошлое, осмелилась безчес­тить мачуху, ложно обвинив ее "в непочтивых речах". В своем декрете суд признал Ганну Петращиху "за невинную и доброе имя и почтие, статечне поступки маючую", в удостовереніе чего и в огражденіе на будуще время ея неопоороченной чести велел выдать ей посвидетельствованную копію настоящаго декрета; а Галька была признана виновной в клевете, и ей велено было пу­блічно признать, что она ложно "задавала мачусе своїй ганьбы и непочтивости", и "ревоковать", т.е. взять назад свои "кламливы речи". И когда Галька исполнила все это, Ганна Петращиха, сог­ласно обычаю "Гальку, яко клеветницу свою власную, по щоках килька разов вдарила". Откуда явилась в Малороссіи этот жесто- кій обычай - не умеем сказать: ни в Статуте, ни в Магдебургском праве о нем нет и помину; но обычай этот неизменно практикова­лся лишь в делах об оклеветанія женщин; в тех же случаях, когда невинно оклеветанным оказывался мужчина, дело оканчивалось одной "ревокацій", без пощечин [84-90].

16. Вотчим и падчерица

Перед нами только что прошли мачуха с падчерицей. Взам- ныя отношенія между ними, как и следовало ожидать, крайне враждебны. Конечно, степень обостренности этихъ отношеній - явленіе случайное; но, вообще говоря, мирная, а тем болем любовныя отношенія мачухи к неродным детям - феномен столь же редкий, как и смоквы, вьіросшія на иве, ли ізюм на липе, о которых иносказательно говорить Даніил Заточник. Отчего мачуха не может стать (иногда при всем желаніи) доб­рою матерью для п|немных детей - это вопрос из области біо- логіи или прихологіи, но никак не исторіи. Наша наука может лиш констатировать, что несимпатичный тип мачухи в своих существенных чертах остается низменным во все епохи и у всех народов. Вліяніе расы, религіи, даже культуры не имеет здесь почти никакого значенія, ибо опит свидетельствует, что и образованныя женщины часто бывают безсильны до конца побороть в себе неизменное чувство инстинктивной непріяз- ни к пасинкам и падчерицам.

К части представителей "грубого пола" надо отнести, что ма­ло или вовсе не подтвержены этой странной идіосинкразіи. В то время, как в народних сказках, например, "злая мачуха" только и делает, что злобно преследует и даже изводит со света несчас- ную падчерицу, вотчим неизменно рисуется, как добродушный и справедливый человек, с однаковою заботливостью относя- щійся к родным и неродным детям. И в современном быту, не только среди культурних классов, но и среди простонародья, как часто можно встретить вотчимов, питающих настоящую отцов­скую привязанность к пріемньїм детям и пользующихся с их стороны тою же любов'ю! Это - важное преимущество мужчи­ны, свидетельствующее о превосходстве его ума, чувства спра­ведливости и человечности.

Таким прекрасным вітчимом был и Решетиловскій козак Пасько Палёнка. По смерти жены осталась на его попеченіи "пасербиця" (падчерица) Ивга; он ее выростил, как родную дочь, и выдал замуж за какого-то Грыцька Семченка. Зять оказался пьяницей, "ледащом", часто колотил жену, потому она скоро бросила его и стала жить у вотчима. Как ни старался Гриць- ко вернуть Ивгу, однако не мог этого добиться, потому что ста­рый Палёнка не позволял взять ее силой и как родную дочь за­щищал от насилій пьяницы мужа. Это приводило в бешенство Грыцька, и он при содействіи свого зятя, такого же пьяницы, Паська Гончаренка, стал распускать слухи, будто бы Паленка потому удерживает у себя его жену, что живет с нею "вшетеч- но". Не удовольствуясь этим, пріятели искали случая причинить Палёнке еще большія непріятности. Однажды они застали его в корчме в состояніи полнаго опьяненія. Гончаренко привязался к нему и в присутствіи нарочно приглашенных пріятелей и родст­венников стали попрекать его, будто он состоит в преступной святи с падчерицей. Пьяный Палёнка бормотал что-то невнят­ное. Тогда Гончаренко крикнул присутствующим:

- Будьте, панове, свидками: Паліонка сам вызнает на себе, что чужоложыт з Ювгою, и просыт мене, абы-м я того не роз- глошав. Ах ты ж, нецното!" И с этими словами Гончаренко на­нес пьяному старику несколько пощечин.

- Пелёнка, конечно, пожаловался за эти побои и безчестье. Гончаренко оправдывался, что он "поличковал" (бил по щекам) Палёнку, как явнаго прелюбодея, открыто признавшагося в гну­сном преступленіи, и ссылался на свидетелей, которые утверж­дали, будто слышали из уст самого Палёнки это признаніе; но решетиловскій сотенный суд не принял во вниманіе этих оправ­даній и приговорил Гончаренка к тюремному заключенію и крупному денежному штрафу. Тогда Гончаренко и его пріятели употребили другое стредство: по их наущенню, пьяный Грыцько подкараулил как-то свою жену, силою увел в дом свого родс- твеника, подверг ее жестоким истязаніям, пек раскаленным железом и даже угрожал убить ее, требуя, чтобы она, для "выз­воленья" из тюрмы его зятя, в присутствіи все тех же припа­сенных вперед свидетелей, признался, будто "чужоложила" с отчимом. Опасаясь за свою жизнь, истерзанная Ивга была вынуждена сделать на себя этот поклеп. После этого ее сей час же повлекли к сотнику, перед которым она, уличаемая мужем и его свидетелятми, должна была повторить тот же поклеп. В виду такого якобы добровольного сознанія, соник приказал арестовать Ивгу и ея вотчима и отправить их, как тяжких пре­ступников, в полковый суд.

- В начале августа 1694 года происходил разбор этого дела. Пасько Палёнка горько жаловался, что Гончаренко и его свиде­тели ложно "наводили на него" тяжкое преступленіе, и просил у судей "в такій невинности своій святои справедливости". Пер­вой біла допрошена Ивга; она "плачливе" так говорила.

- Мылостывыи мои панове! Пасько Гончаренко отчыма мого побыв, за якее безчестя отчым мій до суду тамошнёго решеты- ливскогою ёго, Гончаренка, був позвав и кон сим грошей на оного наложив, котрому Гончаренка тамошній уряд и до в'язень дав. А тій их контроверсіи муж мій Грыцько, прыйшовшы на господу отчыма мого, быв мене тыранско, выговоруючы тое: "ты, прави, живеш, нецното, з отчымом своїм, пополняючы з ным чужолозство"; а потим, узявши мене за шыю намиткою, повив до дядька свого Киндрата, деи там быв мене нагайкою, а потим, розклавши вогонь и роспалыышы желизо, пник мене, од чого и тепер, як бачыте, на тили моим шванкы (поврежденія), и мордовав, так выговоруючи: "Твій, нецното, отчым для того тебе до себе взяв, щоб з тобою такый грих пополняв, як Пасько Гончаренко, зять мій, на отчыма твого свидчыть и быв ёго по щоках за тое, а отчым твій ще ёго, Паська, и просыв, мовячы: "будь ласкав, що було, то було, а нехай тилко тое Господь Бог видает, а ты того не розшыряй, змылуйся"! А колы зять мій тое не хотив утаиты, вин зятя мого тепер и самого у биду управыв. А тепер, щоб ёго з тіеи биды як вызволыты, говоры на отчыма свого, будто вин с тобою вшетечне жывет". Прото я, терплячы такую биду от мужа мого, що и сокырою ще хотив мени шыю утяты, коли б того не казала, мусила-м тое говорыты, будто от Святой недили живу з отчымом моим вшетечне. Тое я и говоры- ла, и так воны, помом невинним ся прызнатю, принеслы тое и до суду и сюда в полтавскее в'язень управылы мене з отчымом мо­им. А уховай Боже, панове, нехай мене Господь Бог скарает на души и на тили, не чыныла я з отчымом моим того богомерзкого гриха и не видаю. И за тее муж мий мене мордовав и з направы власного зятя Гончаренка пик вогнем: "бо твий, прави, отчим зятя мого, що его ударыв по щоках, з остатнои сорочкы вывер- тыть, колы ты на его не скажеш, щоб вин з тобою мешкав, як из своею жоною". Але нехай на мене явныи доводы в тим злим учынку, в яким з давных моих лит не чуюся, покажеть, и вси, хто там на той час був пры моим мордерстви (мучении), якый довод слушный дадуть".

Свидетели Гончаренка единогласно показали:

- Мылостывыи панове райци! Любо (хотя) пры тому мор­дерстви еи не буллы-сьмо, а однак, поневаж Гончаренко, пры- ятель наш же, завид маючи з Паленкою, посылав нас пытаты Ювгы, чы вона з ным мила сполковання (связь); аже вона и перед намы - правди, вже бытая - прызналась, шо тое було меж нымы; та и давно тая поголоска походыла, що воны жывуть з собою.

Спрошен был в качесте свидетеля и "господарь (муж) Ювжын", давший такое показание:

- На тестя мого, панове, за тое жалую и в подойзреню жону мою маю, що вона, зо мною не жывучы, мешкала з ным, отчи­мом своим, вкупи, в едний господи. Та и зять мий Гончаренко на его тое вызнает и людей пидводыть, що з уст еи чув, як вона и поперед судом прызналася в Решетыловци, що з отчымом своим жыла власне, як бы з своим мужом.

Наконец очередь дошла до Паська Гончаренка, игравшаго в этом процессе двойную роль - обвиняемого и вместе обвини­теля. С видимым одушевлением и злобой он сказал:

- Панове уряде! Через цилый рик уже трое слынуло, що яко­бы Палионка, взявшы в себе Ювгу, жону шурына мого, из нею чужеложывать; тилько ж не смилы-сьмо в тим за его взятысь. А тепер, колы люде, пры нашим заводу, сталы шемраты о тим, та и сама Ювга перед урядом прызналась, на що есть у мене свидкы, якии з уст еи тое чулы, - тодди и я, жалуючы по тому, що через его, Палионку, шурынови моему мешканя немае, и на людскии повисти упавшы, так дерзновенно, маючы ёму тое до- весты, говорылем; и сам Палионка передо мною прызнався був до того, що мыв з пасербыцею своею влее сполковання, и про- сыв мене и кланявся, абы-м того ёго злого учынку никоу не ого- лошав. А колы вин, Палионка, сват мий, хоче тепер мене в биду прырваты, сам будучы в тий злости запаленный, що як люде свидоми, та и мы з уст ёго чулы, як вин сам на еи и на себе пры- знав той учынок, - того ж и тепер не запыраемось и так повида- емо, що вин власный тому ест дийця. Поты моеи повисти.

Суд признал, что Гончаренко и его свидетели ложно обвиня­ли Паська Палёнку и его падчерицу, "жадных в том ясных дово­дов и певных знаков не маючи, а ни на учынку их не заствшы, и людей не маючи таковых, якие б милы буты при застатю, з кым бы воны милы тое прысягаю довесты", а мнимое сознание Ивги не иметь значения, "поневаж за срокгостю мордерства, понося- чогося от мужа еи, мусила Ювга зазнаваты на себе такую не­винность". Поэтому, "маючы тых всих за неправдывии свидки, що воны, контроверсию за бой з Палианкою маючы, такую на ёго невынность злослыве зложылы и з своими прыятелями на оного у суду того доводылы", суд, "подлуг права Майдебурско- го, в "Порядку" полском, на лысту 17 опысаного", постановил, чтобы обжалованная сторона, т. е. Палёнка и его падчерица, "в той своей невинности прысягою одвелыся", после, чего сог­ласно Статуту (разд. 4, арт. 76), "мененыи свидки, поневаж до­знании суть свидкамы неправдывымы, мають вси бытии кара- ни, чым милы блыжним своим ушкодыты", т. е. подвергнуться тому же наказанию, какое угрожало, по их оговору, Палёнке и Ивге. По закону последним угрожала смертная казнь, как кровесмесителям. Какому именно наказанию подверглись их обвинители с лжесвидетелями - не знаем, так как судебный протокол глухо говорит об этом в таких выражениях, что они "той же вини подлеглыми зоставши и карность належную по­несши, яко правние выклады (судебные расходы) сторонни по- водовой, так и безчести нагородити повинни, при заплаченю вины панскои и врядовои"[90-96].

44. Кража в чумацкой дороге

Среди необозримых Запорожских степей, по известному Муравскому "шляху", в августе 1690 года медленно двигалась чумацкая валка, возвращавшаяся с солью из Перекопа. То были козаки из Сокологорской сотни, (Сокологорка, бьівшій сотен­ный городок - ныне м. Соколка, Кобел. у., на р. Ворскле) полта- вскаго полка, в свободное от походов время занимавшіеся чума­цким промыслом. У передней "мажи" шел, "ватаг", или отаман, а за ним безконечною линіею тянулись воловьи и конные возы "товарыства". Все чумаки были вооружены, потому что в без­людной степи им на каждом шагу грозила опасность со стороны шнырявших здесь ногайцев. Впрочем, пока путь шел через за- порожскія паланки: в каждом зимовник, расположенном обык­новенно на берегу реки, в уединенной балке, или у вырытаго колодца, она находила защиту и пристанище, а если было нуж­но, то и провожатых. Хозяин зимовника, запорожскій козак, обыкновенно был и шинкарем; безопасность "ватаг" чумацких была для него не только долгом, но и источником прибыли: он хорошо знал, что слава добраго зимовника распространяется по всей Украине. Но перешагнув у Конских-Вод границу запорож­ских владеній, чумак мазал свою рубашку и одежду дегтем из предосторожности от "чумы и гадины", заряжал "рушныцю", добывал из воза "спыса", а на груди, на ремешке, вешал "гаман", в котором хранился "ярлык". В Ногайской степи уже не сел, ни зимовников не было; хорошо еще, если трава уродила и вода в полевых речках не повысыхала, а то уже не у кого достать ни корму, ни водопоя. От запорожской границы до самой Перекоп­ской "башты" не увидят уже чумаки ничего, кроме табунов или стад татарских, весь год блуждающих с чабанами, такими же дикими, как их лошади. В голой степи, вдали от аула, ногайцы не боялись никого, и для них зарезать двух-трех ватажан, отнять скотину или хлеб озерах, сколько прижимок и вымогательств в "баште" от всякого рода дыздарей, иманов, каймаканов и других ханских чиновников!

Но наша "ватага" сокологорцев благополучно миновала уже все эти мытарства. "Повернувши" от Молочных-Вод, (Молоч­ная, или Молочныя-Воды, рч. в Таврич.губ., течет на границе Мелитоп. и Бердянскаго уездов) она "простовала к домивкам" и уже вступила снова на територію Коша Запорожскаго. Но не­радостный вид имел теперь этот "степь шьірокій, край веселый". В том году лето выпало дождливое, и когда наши чумаки шли в Крым, их крутогоріе волы буквально тонули в буйной степной трве; но в июле прилетела от Азовскаго моря саранча и в две недели превратила цветущую степь в безотрадную пустыню. А новыя полчища все еще продолжали нестись с юга, закрывая солнце и наводя ужас на все живущее. От их гніющих трупов появился морь - сначала на скот, а потом и на людях, и когда наши чумаки стали приближать к р. Самари встречные запоро­жцы сообщали им тривожныя вести, что Самарскій монастырь, а равно и оба новопосроенные московскіе городки на Самари, Новобогородицк и Сергіев, на половину или и совсем опустели от мора, и воевода тамошній князь Ржевскій "тіеи ж смертнои не уйшов плягы". Слыша нерадостныя вести, чумаки обильнее сма­зывали дегтем свои сорочки и подгоняли круторогих, поспешая к недалеким уже пределам родного края. Вдали уже синела гора Калитва, над Орелью, а там рукой подать и до Сокологорки.

Но тут встретилась неожиданная задержка. Один из "товары- ства", сокологоркій козак Васыль Башлаенко заявил всей "ватазе и старшому", что у него случилась пропажа: Украдено из воза "убранье (платье) синее и грошей талярей девять". Что тут было делать? Не помочь товарищу в беде считалось у чумаков одним из самых позорных поступков; с другой стороны, нельзя было оставить без разследованія проишедшую кражу, иначе - подо- зреніе могло падать на каждого из "товарыства". И вот "ватаг", по звычаю, товарыство з ватагою спыныв и у всих возах стру- сыв", т. е. сделал обыск, причем у молодого козака Кирика Дмы- тренка "вытрусили" поличное, - "штаны тилько Васылеви, що з гришмы булы", а остального платья и денег не нашли. "Ватаг" немедленно подверг Кирика допросу, и тот при товарыству при всем, у ватази, зараз с прызнав":

- А що ж, моя ласкавіи панове, з убраня гроши я выняв и в прыкмети (в замеченном месте), подле шляху, на Кильчени) (Кильчен - речка в теперешнем Новомосковском у., правый приток Самары.) в бурьян кинув.

"Ватаг" признал из "товарыства", отправился на Кильчень и велел Кирику указать "тую прыкмету"; но последній так был взволнован страхом ожидавшей его кары, что никак не мог ука­зать место, куда он припрятал украденное, и сколько ни искали все по бурьянам, нечего не нашли. Случись подобное дело в глубокой степи, вдали от поселенных мест, ватаг, пользовавшій- ся в пути диктаторскою властью, обьязан был проивести форма­льный приговор и подвергнуть провинившагося должному нака- занію; но завтра вся валка должна вступить в пределы своего полка, и все полномочія атамана должны окончиться; к тому же провинившійся и потерпевший были односельцами. Поэтому ватаг "не покрыл их декретом", а ограничился тем, что отобрал у Кирика Дмитренка коня с возом и солью "и з рушныцею" в качестве "вины", предоставить Башлаенку судиться с ним дома, перед сотенным урядом, а "лице", т. е. отысканное у Кирика платье, обязался сам представить сотнику.

Спустя несколько дней по возращеніи домой, Василь Башла- енко предьявил сокологорскому сотенному уряду жалобу на Башлаенка о краже. Он не добивался наказанія для провинивша- гося и впредь заявил, что если Башлаенко, вси мои утраты наго­родить, то от мене вольным станет, а вины панскои не заступую, и овшем (напротив) повинен будет Кирик платити за свое про­ступство, як явный злодій". Дело было настолько безспорное, что присутствующій на суде отец Кирика, "старый Дмитро, не вдаючися в жадную контроверсію", немедленно изьявил готов­ность удовлетворить истца и тут же, на уряде, "во всем его погодил". На суде председательствовал в это время бурмистр полтавській Олекса Рымарь, присланный от полковника в Соко- логорку для какой-то судебной ревизіи. Он согласился на миро­вую потерпевшего с Кирилом и здесь же отобрал от Дмитра "вину панскую за тот крадиж" его сына при явном лицу волов три, яловиц две и "яволка" (молодого бычка). Протокол по да­ному делу был вписан "до книг меских сокологорских", а засви­детельствованная копія его была взята Олексой Рымарем для предьявленія полковому суду, которому принадлежало право на окончательного решенія настоящего дела. Последній, приняв во вниманіе молодость Кирила Дмитренка "даровал его назначеням члонку, як явного злодія", а велел его "скарати виною панскою и врядовою", которая впредь была взыскана [232-236].

51. Спор из - за наследства

Старосанжаровскій козак Гаврило Саранда, умирая (в 1693 г.) завещал замужней дочери своїй Параске Гонтарихе почти все свое состояніе - и млинки, и гаи, и сады, и нивы, и проч., а единственному сыну Максиму и зятю, старосанжаровскому священнику о. Григорію, оставил очень мало. Считая себя оби- женнимы, оба они явились в полтавській полковой суд и за­несли жалобу:

- Ласкавыи панове! Небожчик отец наш Гаврыло Саранда, перед кончиною живота свого роспоряжаючи тестаментом набытые (пріобретенньїя) добра свои, мало що на нашу сторону з тых добр легковав (завещал), а все Парасци, сестри нашій старшій дочци своій, отказав, в чом нам діется немалая крыв- да од сестры. Просымо в том у мылостей ваших слушнои спра­ведливости.

Позванная Параска явилась в суд со свидетелями, присутс- вовавшими при составленіи отцем ея "духовныци" (завещанія), и так показала:

- Мои ласкаве панове! Небежчык славнои памяты отец наш Саранда, споряжаючы тестамент, уразився на мого брата а свого сына Максима за лотерство (негодяйство), що вин есть немир­ный (безмерний) пьяныця и з запалчивости гниву духовныцю отцевскую подрав, и подравши, у пичь вкинув и спалив. А от­цу Григорію, зятеви своему, небожчык з тых мир ничого з добр своих не лекговав, що отец Григорый з небожчыком через тры рокы, аж до кончины ёго, гныв \пючы, колы небожчык и конча- вся, и в той час на очи не явився и прощения, подлуг заховалос- ти (обычая, долга) хрыспянскои, не учиныв з родычом.

Свидетели подтвердили, что Максим Саранденко, узнавши, что отец тестаментом завещал ему меньше, чем старшей сест­ре, в ярости "тую отцевскую духовныцю подрав и спалыв", а о. Григорій до смери тестя оставался с ним в ссоре.

Суд постановил: "поневаж Максим Саранденко, так мало­умный, з п'янства, леце поважывшы родителское роспоряже- ня, шарпати и палыты отцевскій тестамент важився, наказуем декретом, абы в потомныи часы як оный Максым, так и отец Григорый, сестры своеи Параскы за вышпысаные добра не важылыся турбоваты, под зарукою ста таляров, що вечне ва- руем и для твердости сторони позваной сей наш декрет, з по- дпысом руки нашои полковнычои и з прьітисненіем печати полковои, выдати росказуем".

Помимо исключительных обстоятельств данного случая, ре- шеніе полковаго суда вообще не противоречило существовав­шему в Малороссіи обучаю, в силу котораго родители были в праве рас порядиться остающимся после них имуществом по своему усмотренію, не стесняясь предписаніями Лит. Статута или Магдебурскаго права.

В числе многих патрыархальных обычаев старой Малорос­сии следует отметит так называемую "угоду", "помиркованье" или "добровольное прощеніе". Это не была теперешняя миро­вая, когда тяжущіяся стороны по взаємному соглашенію пре­кращают тяжбу на известных, точно выговоренных условіях. "Угода" состояла в том, что примиривіеся шли в суд и заяви­ли о своїм намереніи більше не ссоритьтся и жить в прежней любви и согласіи. Суд принимал это к сведенію, налагал де­нежную "заруку" на того, кто первуй нарушить "угоду", и все это для памяти записывал в актовыя книги. Иногда "угода" предшествовала судебная тяжба, но часто ея вовче не было, а просто люди враждували между собою и потом приходили между собою и потом приходили в суд и заявляли о состояв­шемся примиреніи.

Вот для примера - "угода и прощеніе добровольное при- меж" двумя полтавськими "паніями". Пани Пелагея Яковыха Тандитнычка и невестка пана Андрея Будянскаго Педка (Тео­дора) Грицыха жили в близком соседстве друг с другом и по­стоянно ссорились из-за разных пустяков. В ілюле 1688 года пришли они об суд и заявил:

- Панове! По неуважних посварах сусиддских прышлысьмо тепер зобополне до вичыстои угоды, хотячы в першій любви сусидскій жыты и посваров промеж собою понехавши од сёго часу. Просымо, панове, нехай то буде видимо милостям и зад­ля стверженя может буты вписано в кныгы мискіи полтавскіи.

Суд сделал постоновленіе: "Слышачи тую добровольную угоду, варуем и твердою зарукою ствержаем: колы б от сёго часу найменшіи ущьіпльївіи слова мила узнати пани Яковыха от паніи Грицыхы, так теж и пани Грицыха от паніи Яковыхы, повинна будет сторона, протывная сій угоди доброволной, ви­ны войсковои платыты до скарбу воскового тисячу зоотых, а особливе пану полковныкови полтавському сто таляров, на що для памяти и в потомныи часы велилысьмо угоду сію в книги мескіи впываты".

После этого обе паніи должны были всеми мерами сдержи­вать свои язики, так как малейшее "ущипливое слово" обошлось бы для них слишком дорого.

А вот "згода и поеднаня честного отца Григорія Горуновича, пресвітера переволочанского, с паном сотником переолочанким Иваном Ковальчуком за посвар", состоявшаяся в іюле 1699 года. Этой "згоде" предшествовала продолжительная "контроверсія" между обойми почтенными лицами, "в якій контроверсіи вчы- нылося побытья и головы пробытья и волосов вырваня, а тое побытья и турбація сталася за дориканя и оболженя отцем Гору- новичем Ивану Ковальчуку". Теперь обе стороны заявили пол­тавському полковому суду, что "взялы межи собою прощеніе вечное" и просили суд, "абы тое было на вряде запысом обда­ровано, щоб од сего часу едын другому не чыныв перехвалок як в словах безчестных, так и в дили на здоровя, а не тылко че­рез себе, але и через иншых людей. А мала б од якои рукы по­чатком статы вражда и посвар, або побытья, любо похвалка (угроза), таковая сторона будет повинна платыты - чесный отець Горунович на преосвященного его милость отца архыпа- стыря (митрополита) талярей сто, а Ковальчук на пана полков­ника талярей сто вины".

Суд "ствердил помиркованя сеи згоды" и для памяти велел все это записать в книги [260-262].

53. Колдовство и чародейство

Вопрос о колдовстве в правобережной Малороссіи вельма обстоятельно изследован в известном труде проф. В. Б. Антоно­вича, составленном на основаніи обширнаго актоваго матерыа- ла, извлеченнаго из книг кіевскаго Центральнаго Архива. Там же указано существенное различіе во взгяладах на колдовство в Западной Европе, до конца XVIII ст., и в Малороссіи. Тот жес- токій характер, какой имели на Западе процессы о колдовстве, предавшіе пламени тысячи невинних жертв, выработался вслед- ствіе распространившейся повсюду и пустившей глубокіе корни в общественном сознаніи веры в непосредственное участіе злого духа во всех отправленіях человеческой жизни. На кодунов и чародеев смотрели, как на слуг діавола, вступивших с ним в близкіе сношенія и проявлявших его силу ко вреду людей. Что­бы обезопасить себя от этого вреда, общество, руководимое членами священной инквизиціи, усердно стремится к тому, что­бы открыть точные признаки, по которым можно было бы рас­познать слуг злого духа, обличить их действія и истребить их самих. И вот во всей Еворопе, начиная с ХІІІ века, запылали костры, усердно раздуваемые фанатизмом инквизиторов и суеве­рной публикой, и пламя их, несколько лишь ослабевшее под влі- яніем реформаціи, потухло только в сходе XVIII ст., под вліяніем широко развившагося на нових ачалах европейскаго просвеще- нія. Последнее аутодафе совершилось в Австріи в 1766 г., в Испаніи 1781 г., в Швейцаріи в 1782 г., а в Польше лиш в 1793 году.

Казалось бы, что тот же взгляд на колдовство и то же безпо- щадное отношеніе к чародіям должны были бы существовать и в Южной Руси, так долго находившейся под культурным вліяні­ем Польши и заимствовавшей от нея порядок судопроизводства, основныя юридическія понятія и множество отдельных законо- положеній, вошедших в законодательство края как при пере­делках Литовскаго Статута и дополненіях его сеймовими постано- вленіями, так и при устройтве городского управленія на основаніи перешедшаго через польскую редакцію Магдебурскаго права. Между тем оказывается, что фанатическій взгляд на чародій­ство и примененіе к нему пріемов выработаннаго инквизи- ціонньїми судами процесса не переходили этнографической границы, до которой простиралось католическое населеніе Речи-Посполитой, и хотя в Магдебургском праве прямо предпи­сывалось подвергать чародеев казни чрез сожжаніе, но даже магистратскіе суды правобережной Малоросіи почти никогда не применяли этой безчеловечной кары, обыкновенно заменяя ее уплатою штрафа в пользу церкви, духовною епитимыею или же предоставляя обвиняемым оправдаться очистительно прися­гою. Причина этой мягкости судебных приговоров, по мненію проф. Антоновича, лежала, "не столько в гуманном настроеніи судей, сколько в отсутствіи в Малороссіи тех демонологических понятій, которая вызывали на Западе жестокое преследованіе колдунов. Допуская возможности чародейнаго, таинственнаго вліянія на бытовыя, повседневные обстоятельства жизни, на­родный взгляд не искал начала этих вліяній в сношеніях с злым духом; демонологія не только не была развита, как свод стройно развитой системы представленій, но, до самого конца XVIII ст., насколько можно судить по процессам, совсем не существовала в народном воображеніи, даже в виде неясного зародыша. На­родный взгляд на чародейство был не демонологический, а иск­лючительно пантеистическій. Допуская существованіе в приро­де сил и законов, неведомых массе людей, народ полагал, что многіе из этих законов известны личностям, тем или другим образом умевшим проникнуть или узнать их. Само по себе об- ладаніе тайною природы не представлялось, таким образом, де­лом греховным, противным ученію религіи. Если вчинялся иск, то судьи не преследовали обвиняемаго за самый факт обладанія или употребленія таинственнаго средства, а старались опреде­лить, употреблено ли оно было в пользу, или во вред другому лицу, и только во втором случае, разсматривая дело с точки зре- нія гражданскаго иска, соразмеряли наказаніе со степеню при- чиненнаго вреда. Лишь в редких случаях, когда местность была поражена эпидемическою болезнью, настроеніе населенія ста­новилось тревожным, и паническій страх побуждал прибегать к крутым мерам по отношенію к мнимым чародіям".

Все эти положення могут быть целиком применены и к ле­вобережной Малороссіи, чего и следовало, конечно, ожидать в виду однородности населенія обеих сторон Днепра. Имея под руками лиш несклько актових книг малороссійских судов XVII века, мы не могли собрать такого же обширнаго матеріа- ла, каким располагал проф. Антонович для исторіи колдовства в правобережной Малороссіи в XVIII ст.; но и те немногочис­ленные процессы о чародействе, какіе нам удалось разыскать, представляют совершенныя силы природы, и отношенія суда к предполагаемым обладателям этих тайн - "чарівникам и чаро­вницам". Более полные из этих процессов мы перескажем ни­же, в форме отдельных очерков, а здесь переданим лиш те, о которых не сохранилось подробностей.

В 1684 г. в Кишиньке некая Мотря Лисовчиха обвинялась в том, что "посродку ночи чаровала дом Иванышын Язловеджы- шын, нагая з замком у волосси вплетенным ходячи, и поймал еи Корній Язловедженко под своею хатою". По приговору полково­го суда, "взято за тое проступство у Лисовчихи едного коня, а па­ру волов сынам еи вернено".

В 1690 г. некто Тишко Матвіев, из с. Озаровки, вместе с тес­тем своїм явился в Стародубскій магистрат и заявил такую жа­лобу на свого односельца Ярмолу Чорнобая: "Оный Чорнобай, в час моего весилья, обовязовал мене по сорочці портнинкою неведать для чего, и от того часу, через два юж роки, не маю жадного з моею жоною сполкованя и мети не могу. А тое мне сталося в клете, под час венчаня. А на завтрее сам он тую нито­чку отвязал, потом изгубил (потерял) тая ниточка була, я бы-м помогл тобе". Приговор суда по этой жалобе неизвестен.

В том же 1690 г. козак Маячский сотни Иван Червоный жа­ловался, что его односельцы Антоныха и Малярка безчестять жену его, "задаючи ей неслушный довод о мечах бесовских", т. е. распускают слух, будто она чаровница. Полтавскій полко­вой суд послал в Маячку бурмистра Петра Юревича и двух козаков, чтобы они совместно с сотником Иваном Керебер- дою призвели следствіе, кому и какой вред причинила Черво- ныха своїм чарованьем. В присутствіи всей местной старшины, "товариства и мещан маяцких", следователи опрашивали "мирян всих: кому якая шкода и укрывденя було от Ивановой жоны Червоного, або колы-б на неи якый настоятель був?" "Тогда жадень дух прызнав, що не міем жадного ущербку от жоны Червоного". На основаніи этого отче та полковый суд, согласно 105 арт. 14 разд. Статута, признавал Антоныху и Малярку "хва- лшывымы свидкамы" и велел им "упросивши Ивана Червоного и жону его, нагородити им все правные выклады".

Если в известной местности появлялся мор, благодушное от- ношеніе суда и населенія к чародеям изменялось.

Осенью 1652 года в г. Борисполе, в переяславском полку, была какая-то эпидемія. Кто-то распустил слух, что болезнь насылают бабы-чаровницы. С особенною настойчивостью молва указувала на некую Овдыиху Таращиху, и сотник Ан­тон Гарасименко, посоветовавшись с війтом и другими уряд­никами, решил арестовать ее. Когда посланные от уряда Ва­силь Волочай, Павло Галясенко и Матвей Шульга пришли в хату к Таращихе о об'явили, по какому делу им приказано аре­стовать ее, она сказала:

- Возьмите же, панове, и Путятыху, бо вона старша наша есть: вона дивкою рядытся и в косах ходыть, молодою чыныт- ся, по дворах ходыть и дворы надыхае: як якый двир натхне, то вси вымруть.

Взяли, конечно, и Путятыху, и обвеих в ожидании суда поса­дили в заключеніе.

Спустя несколько дней в ратушу, во время судебнаго присут- ствія, пришли многіе из местных козаков и мещан и заявил:

- Пане уряд! Великая кривда нам діется од тых незбожных и запамяталых боязни Божои билоглов (женшин) Таращихи и Путя- тыхи, що воны нам згубили отців, маток, братив, сестер, диток, та и нам самым од их досталося. Просимо, абы ваш мости рачили (изволили), ведлуг святои справедлывости их учинка, былш их ув'язенню не тримати, але по заслузи карность им даты.

Уряд изъявил готовность немедленно учинить суд над об­виняемыми, если есть желающіе выступить в роли обвини­телей и представить улики. Желающіе оказались. Первым выс­тупил Харько Якубенко и дал такое показаніе относительно Овдіихи Таращихи:

- Едного часу, перед святою Покровою, йшов я на торг, на ми­сто, а за мною ишла Таращиха; так я спытав еи: чи уймется мор до Покровы? Вона мовыла: "ни", и далій мовила до мене: "выходь с того кутка, де мешкаеш, бо колы не вийдеш, то вымреш".

Другой свидетель Овсый Онанка показал так:

- Молотыв я в гумни жыто, аж прыйшла до мене Таращиха. Я тодди жыто у мих сыпав, а вона мовыла до мене: "Йовсію, ви­кинь з миха тры зерна жытних, тоди в дому твоїм ничого не ста­нется лихого, вси будут живи". И меду, и воску, и мукы просы­пала; мед и виск взяла, а мукы не взяла: "не треба, мовить, нам такои мукы - на тую рич не згожа".

Третьим свидетелем оказался местный "орендар"" Кирило Дави­дович, давшій такое показаніе:

- Овдіиха мовила мени: "Пане орендарю, выходь з миста на Йваньковскую улицу, то будеш жив зо всею челядью".

Вероятно, Таращиха на суде отрицала приписываемыя ей слова, поэтому ее подвергли пытке, и "на квестіе" она признала все, что показували свидетели. Другая обвиняемая, Путятыха, очевидно совсем слабоумная, не даром она рядилась молодою, без пытки, "добровільно" винилась во всем, чего от нея спраши­вали, но ея показанія не занесено в протокол. Она же "доброво­льно" показала:

- И Васылыха попадья така, як и я.

То же показала и Таращиха о "выннычке" (жене винокура):

- Такая есть выннычка, як и я.

Как ни были ничтожны улики, но судьи, очевидно поддда- ваясь настроению встревоженной толпы, приговорили Тара- щиху к сожженію. И когда она "стояла на остатним стопню", т. е. в данном случае была взведена на костер, она в изступле- ніи твердила одно:

- Попадью, и Путятыху, и винничку згубить, а не згубите, то гирше буде з вами.

И когда уже пламя охватило ее, она "по десять раз мовыла":

- Не пустить их ни едной!

Послушались ли судьи этого безумного сонета изступленной старухи, или же ограничились сожженіем ея одной, - неизвест­но, так как в подлинном протоколе заключительния строки ото­рваны [264-270].

54. Санжаровскія чаровницы

В сентярбре 1693 года в ново-санжаровском сотенном суде разбиралось необыкновенно интересное в бытовом отношеніи дело. Местный житель Яков Михайленко, "прозвиськом" Бри- дуненко, молодой, болезненнаго вида человека, чинил, "опо- ведь" такими словами:

- Панове! Мешкав я спочатку из жоною своею по-людськи, а тепер и сам не знаю, що нам стало: чы то з навиженя Божого, чы через злих людей, взяв мене якыйсь страх - и сам не знаю, чого пужаюся, и жоны своеи чогось ненавиджу через немалый уже час. А тепер я почав узнавати, що тое стало, мабуть, через чары. Зостаючая у мене швачка Гана Крывая дня вчорайшого прызнавала на Приську, бувшую мою наймычку, а тепер жію- чую у Якова Перехрыста, що вона рвала собачую и кошачую шерсть и палыла, не знаю задля чого.

Тут выступила жена Бридуненка и доповнила жалобу его:

- Мылостывый панове! То еще не все оповидав муж мій. Власне через тыи чары немалый вин в велыкых пострахах був: нибы од челяди своеи у поле утикав до болота и все з себе ски­дав, и чув голос од того прьівьідинія, неначе говорылы: "биймо, биймо отакого сына; нехай каже, де гроши поховав!" И просився Якив от оного прывыдишя, сидячи в багни, мовлячи: "Не зала- зьтеся души моеи: вывезу вам гроши золотих сто з дому и роз­сиплю перед вамы, и подилытеся собі". А воны повидають: "Ни вже, овакый сыну, не увійдеш од нашых рук жыв!"

Услышав этот раз сказ, присуисивовавшіе выразили изумле- ніе, иные же заметили, что Яков, когда "на его находыло" про­делывал и не такія "чудасіи".

Тем временем сотник распорялился, чтобы бывшая наймычка Бридуненка Приська была приведена, и когда она предстала пред судом, ей задали вопрос:

- Чи було тое так, як Ганна Крывая на тебе прызнает?

Приська "без усякого замолчаня стала признаватися":

- Що ж, панове, було тое: рвалам собачую шерсть и кошечую и палыла; а на тое злое дило учила мене Ющиха Грузіенкова, що служила на той час мамкою у Якова Бридуненка, и казала мени той попил и у страву (в кушанье) сыпаты, тилько ж я не сыпала, и не знаю, задля чого. А вона мени так говорила: "Я, мовить, тое чыныла, як з Ромашком позивалася, и як той попил розсыпала. А Ромашко уступывать, то зараз и люде Ромашкови сталы лая­ти, и право, мовить, позискала". Тилько, панове, моеи речи".

Позвали Ющиху и спросили:

- Чи було тое, як дивка на тебе вызнает?

- Ото, панове, - показала Ющиха, - як була на мене оказія, що я була байстря привела, то Семениха Лытвыныха навчила мене на тое дило, абы-м кидала кишку на собаку и рвала з ных шерсть и палыла, то, мовить, не будут на тебе люде нічого говорыты.

Спросили затем Ющиху:

- А чи не вчыла тебе Лытвыныха, щоб ты мила и Якову Бри- дуненку що чыныты?

- Ни - отвечала Ющыха - на тое Лытовка ничого не учыла.

- Задля чого ж ты дивку на тое злое дило учыла?

- Задля того-м учыла, що Бридунка дивци выслугы не запла­тила, а дивка на нюю плакала; с тых мир я дивку на тое учыла.

Тут Ющиху прервала Приська и, обращаясь к ней, сказала:

- Спалывшы того попилу, я от Бридуненка одійшла до Пере- хрыста, а ты у Яков осталася и попил в мене той узяла. Я ж не знаю, де ти его задила.

На это Ющиха ничего не ответила, может быть потому, что в это время ввели Семеныху Литвиныху, или Литовку. Это была известная всему Санжарову "баба-пупоризка", далеко еще не старая жещина, своїм приветливым видом и ласковым выра- женіем глаз менне всего напоминавшая злую колдунью. Она проворно подошла к урядникам, чинно поклонилась и застала с вьіраженіем почтительной готовности. Ее спросили, учила ли она чарам Ющыху Гузійку.

- А так, мылостывыи панове, - начала Литовка, - як Ющиха прывела, выбачайте, байстря, а я у неи бабою була, то учыла де- чему, жалуючи еи, щоб не було на неи поговору. Та вы, ласка- выи панове - заговорила Литовка другим тоном, приблизившись к судьям - не турбуйтесь: коли дозвольте, я хоч зараз пиднима- юсь Бридуненкови мешканя поправыты: буду старатися, щоб Якив знову з жоною своею по-людськи мешкав, як и спочатку.

Но в ответ на это услужливое предложеніе последовал приказ сотника взять Литовку, вместе с Ющихой и Приськой, "до тюремного в'язеня". Дело было слишком важно и подлежало компетенціи высшаго суда; а в таких случаях на обязанности сотенаго суда лежало лиш производство предварительнаго следствія, или "инквизиція", и снятіе показаній сторон и свиде­телей, затем подлинный протокол подписывался членами суда, скреплялся, "звиклою мескою" печатью и вручался истцу для представленія "в зверхнейшій суд", т. е. в полковый. Туда же под конвоем были отправлены и подсудимыя.

Неделю спустя был назанчен разбор того же дела в полтав­ському полковом суде. Сюда прибыл истец Яков Бридуненко с своими свидетелями и, вместо устной жалобы, "презент овал выведенную атестацію", т. е. следственный протокол ново-санжаровскаго сотенного суда. Как бы ни была подобна и обстоятельна такая "атестація", полковый суд обыкновенно допрашивал вторично подсудимых и свидетелей и вообще, в чем требовалось, дополнять следствіе. Так и в настоящем слу­чае, "хотячи познати явніе знаки и слушне доводы" преступле- нія, суд велел сначала перед собою к конечной отповеди статы Семенихе Литвинихе и задал ей вопросы:

- Для чего ты, препомнившы боязнь Божую, велила такіи ча­ры діяти и мешканя Бридуненкови и жоны его псоваты, и з чіеи напрвы и якым способом прымовляты, оныи справуючи, казала? Од кого ты сама навчылася?

- А що ж, панове, - отвечала Литовка, - то правда, що я жа­луючи Ганны, мамкы, щоб на еи не було од людей поговору, що байстря прывела, учыла мамку, тилько не на тое, щоб шерсть собачую и кошачую ирвала и палыла, а на тое, абы вона замок, замкнувши, у воду укинула в якое судно и тіею водою умывала- ся рано, як мает сонце сходыты, и так прымовляла: "Як сей за­мок замкнен есть, так людей, котры на мене злость якую будуть говорити, язик и рич и мову абы замкнуло", и тіею водою тручи умыватыся велила. А тіеи ричи, про зопсовання мешканя Бри- дуненкови, не видаю; однак можу, панове, о тое постаратися, щоб ёму и жони ёго мешканя поправыты.

При последних словах судьи, значительно переглянулись. Бедной старухе и на мисль не приходило, как много вредила она себе этой ненужной услужливостью. Больше не стали ее и оп­рашивать. Место ея заступила Приська.

- Панове! Начала она: як первей говорила-м, так и тепер го­ворю, що за заветную заслугу мою Бридуненком учыла мене Ганна Гузіяка, мамка бувшая Бридуненкова, на тое, абы-м, киш­ку взявши, на собаку кидала и, шерсть з обох бестій рвучи, го­ворила тыи слова: "В якій згоди пес с кишкою живуть, так нехай и Якив Бридуненко з жоною своею мешкает", поневаж мни не заплатылы. Тую ж шерсть палыла и мала у страву сыпати Бри- дуненкови, бо мене и на тое учыла тая ж мамка, тилько ж, пано­ве, не сыпала, а той попил взяла в мене тая ж мамка. А коли вона з Ромашком, Гарячого зятем, управовала (судилась) за посвар, а власне за такий, що ёго господыня (жена) мамку назвала не цнотою, бо вона байстреня прывела, а мамка й собі на Ромащыху так же одказала, що "и ты, прави, таких же бай­стрят навела, як и я", то сыпала перед урядом тых бестій по­пил, а вси люде тамошніи сталы як-бы за мамкою блажыты, а Ромашка ганыты; и так мамка позыскавшы право на Ромаш- кови, похвалылася мени, що тое чыныла. А тое чынылося так рик назад, об сим же часи.

Суд пожелал допросить затем свидетельницу, швачку Ган­ну Кривую, благодаря которой раскрыто было данное дело. Ее спросили: как она узнала о том, что наймичка Приська чаровала своих хозяев? Ганна объяснила:

- Тогда, панове, сыдила-м я на колоди, у двори Якововим, аж Приська, взявши у хати кишку, несет до коморы и кынула еи на пса, и так говорит "дидчая собака не берет кышкы"! Затым, пій­мавши пса, рвала шерсть и понесла у хату, а кишка теж за нею у хату побигла. Там Приська шерсть спалывшы, попил у вузлик зав'язала и заховала.

Снова спросили Приську:

- Чи так тое було? И де ты заховала попил?

Она ответила:

- Було тое, панове, все, як Ганна мовить, а заховала-м я той попил у синях, за комын; а навчыла мене мамка на тое.

Допрашивали и бывшую мамку Ющиху. Ее считали более других виновной, так как она собственно учила глупую Приську чаровать во вред хозяевам, да и в показаннях она заметно пута­ла, потому ее не просто допрашивали, а с пристрастіем: по сло­вам протокола, ее "дано под килькакротную картость"; но она осталась при прежнем показани.

Следствіе было окончено. Судьи признали впоєне доказа- ным, что Яков Бридуненко был жертвою злостнаго чарованія: и то, что он "до забутя ума" приходил, и что "з жоною своею не бытковав" (не омел общенія) - все это "ёму ся поводило через чары". Непосредственной виновницей этого чароденія была наймычка Приська, но она действовала по наученію и подговору со стороны бывшей мамки Ющыхи, которую следует считать более виновной в данном преступленіи. Но главной виновницей должна быть признана Литвиныха. Она научила чародейству Ющиху, а от той уже научилась и Приська; она и на суде хва­лилась, что может "поправыты мешканя" Бридуненку, а следо­вательно, может его всякому и "зопсувати"; наконец она же, Литвиныха "будучи власною чародійницею", учила других "бо- гомерзьким делам чаровницким", как нужно "примовляти" над брошенным в воду замком, чем "як бы радыла, абы кожному чоловику рич и мову замкнуло". Справившись с "правами Маг- дебурскими", судьи нашли в книге "Порядок", в артыкулах 14 и 22, указаніе, что "чарівники и все, котории ся от чорнокнижес- тва а з гусла обходять, кгды ся покаже, же (что) таковых речий учил, албо кому грозиль, а тому, котрому грожно, з того, що злого пригодило, таковый кождый мает срокгою смертельною карностью быти карань, то есть огнем спалень. "Запобегаючи тому, абы ся промежь народом християнським такая злость, якая есть противно Пану Богу, не можна и ковшем была заповедана", суд постановил декрет, по котрому Семеныха Литвиныха, как "влясная чародейница", и с нею Ющиха и Приська, "яко послу- шаючии тых, еи богомерзьких учений", тою же "огненою карно- стью мають згинути".

Но этим суровым приговором оказался недовольным сам же истец Яков Бридуненко. Он заявил, что "дарует горлом" престу­пниц и только желает, чтобы оне "в городе Новом-Санжарове не мешкали вечне" Суд охотно удовлетворил его желанію и поста­новил новый приговор: "абы тыи чаровницы з места били швор­ками выгнани и стали чуждыми от всех их набытков", т. е. під- верглись позорному изгнанію из родного города и были лишены имущественных прав, а "наклады правныи и вина панская и врядовая" были взысканы с их "худобы".

Опозоренным изгнанницам, конечно, предстояла очень печа­льная будущность; но если принять во вниманіе условія време­ни, то нужно признать, что полковый полтавській суд осудил их довольно еще милостиво: судись оне в другом месте, хотя бы в самой культурной стране тогдашней Европы, им наверное не сносить бы голов [270-274].

(Фрагменти тексту оригіналу наведено без редакційних змін мовою оригіналу).